Балетный проект «Эллада» основан на мифах древней Греции.
Его показали на сцене Малого театра.
Проект состоит из двух одноактных постановок — «Леда и лебеди» на музыку Эцио Боссо и «Минотавр» на музыку Макса Рихтера.
Обе авторства европейского хореографа Патрика де Бана. «Минотавра» мы уже видели, «Леда» — премьера.
Патрик де Бана учился у Ноймайера, танцевал в труппах Бежара и Дуато, основал свой коллектив и как хореограф работал по всему миру. В России он появляется периодически, невзирая ни на что, и, сверкая серьгами в ушах, рассказывает о любви к артистам Большого театра, которые заняты в новом проекте.
Идея античного вечера принадлежит хореографу, ибо Бана помнит, что Греция — «исток цивилизации», это во-первых, а во вторых, как он сказал, «люди не меняются, меняется только антураж». Оба балета связаны параллелями «человек и животное».
И наконец, автор танцев любит «истории с разбитыми сердцами и душами», потому что «трагедия всегда полна вдохновения», а греческие трагедии – «страстей и эмоций».
«Минотавр» — балет не о хтоническом людоеде, но о кроткой жертве обстоятельств, ибо де Бана взял за основу пьесу Кортасара про человека-быка, где именно такая точка зрения. В принципе тут все — заложники ситуации.
После премьеры я писала, что «коллизия пьесы и мифа свелась к треугольнику Минотавр — Пасифая — Ариадна. Ни Миноса, ни Тесея нет, а человек-бык, как и у Кортасара, совершенно не агрессивен. Но страшно несчастен».
Его в балете даже ноги не держат, в буквальном смысле. Типичный рефлектирующий интеллигент с трудной судьбой.
Пасифая в красном (Ольга Марченкова) то приближает сына (Даниил Потапцев), то его отталкивает. Запутанная коллизия, теоретически сулящая возможности. Но танец обоих, лишенный настоящей страсти, горячей пластичности, хотя и старательный, не дает зрительских переживаний.
Я с сожалением вспоминала первого Минотавра – Дениса Савина, чья «согбенная поза, с несуразно большими «бычьими» (но серебристыми) плечами, буграми животных мышц, из которых торчат бессильно и скорбно опущенные спереди руки», прямо-таки хватала за сердце. Это была выдающаяся работа.
А ныне — та же поза, те же движения второго Квазимодо, та же искривленная телесность, но за сердце не хватает.
Ариадна в черном – Анастасия Сташкевич (она на пуантах, в отличие от Пасифаи) к брату тянется, но неясно, как. Много семенит на пальцах, много ломает руки. Скорбит как будто. Жалеет.
Пасифая почему-то многократно разглядывает свои ладони. Возможно, это знак самобичевания. Соло и дуэты (сына с матерью и брата — со сводной сестрой) — «просто патетический, среднеарифметический танец», данный хореографом. Там всего понемногу. И классики, и «расслабленного» корпуса, и активно «семафорящих» рук, и внезапной статики. Но танец, внешне бурный, лишен главного – способности увлечь. Еще в прошлый показ мне показалось, что индивидуальности исполнителей как-то нивелировались, и вытрясти из них телесный эффект и пластическую яркость не получилось. Ибо не из чего (танец) вытрясать.
В итоге, после многих повторений примерно одного и того же, всё плохо. Брат с сестрой умирают (или падают замертво), а «мать, родившая нестандартного сына, кажется, погрязает в одиночестве», Это происходит на фоне больших бычьих рогов из карельской березы, на щербатой деревянной основе с подсветкой.
Основа похожа на звериную морду, работа скульптора Даши Намдакова. Есть еще танцующая мужская четверка, заявлена как альтер-эго Минотавра. В чем их суть — неясно. И минималистская музыка Макса Рихтера, которая усиливает ощущение визуальной повторяемости. Впрочем, так, наверно, и задумано. В Лабиринте Минотавра жизнь не блещет разнообразием.
Музыка в балете «Леда и лебеди» написана Эцио Боссо и полна минималистской энергии по-итальянски. Де Бана, по его словам, ценит сочинение за передачу «универсальности вселенной» и выраженное понятие времени. Кроме того, балет про Леду связан с памятью Мориса Бежара, у которого есть номер «Леда и Лебедь».
Я видела в исполнении Майи Плисецкой (Леда) и любимого бежаровского танцовщика Хорхе Донна (Лебедь), это было незабываемо. Как и для Патрика де Бана, сделавшего премьеру в Москве приношением к грядущему в 2027 году столетию со дня рождении великого Мориса.
Правда, де Бана сразу оговорился, что в отличие от предшественника, у него не один, а много лебедей. Это сыновья Леды (Антон Савичев и Никита Капустин), на сцене похожие, как стручки гороха, хотя, по мифу, только один из них бессмертный сын Зевса, а второй – смертный отпрыск ее мужа-царя. Но они близнецы. Со скучным танцем.
Хореограф также поведал, что он сделал балет «как фильм» с крупными планами, проявил «любовь к деталям», вдохновил сценографа Татьяну Вьюшинскую и автора костюмов Стефани Бауэрле живописью Караваджо и модными коллекциями МакКуина и Гальяно (костюмы — «блеск как божественность»). А также оставил финал спектакля открытым, а Зевса-лебедя показал «как повод для насилия и испуга женщины».
На деле в сцене насилия его нет вообще, как и испуга, всё корректно и почти гладко. Практически по взаимному согласию. Во всяком случае, ни жесткость всевластного бога (Марк Орлов), ни испуг обреченной на принудительное внимание жертвы (Полина Нецветаева-Долгалева) показать у исполнителей не получилось, несмотря на техническое волнение в прыжках и взмахах ног.
А жаль. Почти полное отсутствие в нынешней афише БТ хорошей современной хореографии дает о себе знать. Откуда классическим танцовщикам брать навыки? Зато «лебединые» руки почему-то даны обоим.
По форме это фактическое повторение «Минотавра». Так же много предполагаемых, но ложных финалов. Та же цепочка танц-эпизодов, перебиваемых внезапными затемнениями. Минималистская музыка. Повторяющаяся хореография. Фон невнятных танцующих теней, вместо альтер-эго.
Та же периодическая асимметрия мизансцен: слева один персонаж танцует, справа — другой. Героиня в страдании так же сидит на краю сцены, свесив ноги. В бездну, наверно? И долго распускает длинные волосы. Это скорбь по былой добропорядочности, я думаю.
Самый эффектный персонаж – царь подземного мира Аид, у которого близнецы после земной кончины по велению Зевса проводят некоторые дни недели. Корчащаяся фигура в черном, похожая на дьявола и колдунью из «Сильфиды», двигалась весьма выразительно. Аид, одновременно томный и брутальный юноша декадентского вида, весь в черном, ярко кривлялся и паясничал, смакуя власть над попавшими в его власть.
Потому что станцевал Ильдар Гайнутдинов, единственный посторонний участник в компании солистов Большого театра — и единственный, кто по-настоящему запомнился. Только у него было «божественное безумие», о котором как об идеале танца постановщик распространялся в интервью.
Финал, с появлением звездного неба (и созвездия Близнецов, как по мифу и положено) огорошивает деталью: Леда уютно устраивается на троне Зевса, практически в обнимку с ним. А вы говорите, изнасилование. Да просто два голубка.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
