«Царь Давид», «король скрипачей», «гений скрипки» — эпитеты, которыми современники наградили Давида Ойстраха еще при жизни. Он родился 30 сентября 1908 года.
Всего восемьдесят лет назад молодой скрипач из Одессы с библейским именем Давид появился в стенах Московской консерватории, но с тех пор случилась и канула целая эпоха в исполнительском искусстве — та, что имеет конкретное название «Давид Ойстрах».
Его легенда невоспроизводима — он эталон, на который равнялись и тогда, когда он играл, и сейчас, спустя три с лишним десятилетия после его смерти. «Давид Ойстрах» означает олимпийское качество: чистоту и ясность формы, феноменальной красоты звук и исполнительскую волю, создавшую незабываемые, приподнятые над музыкальным текстом трактовки произведений.
Композиторы доверяли Ойстраху новые партитуры, писали специально «под его руку» и получали резонанс, о котором можно было только мечтать: концерты и сонаты для скрипки Шостаковича, Прокофьева, Глазунова, Мясковского, Хачатуряна звучали в исполнении Ойстраха по всему миру. Для советской же аудитории музыкант подготовил грандиозный проект «Развитие скрипичного концерта», исполнив впервые в Союзе концерты Элгара, Сибелиуса, Стравинского, Шимановского, Хиндемита, Уолтона, Бартока.
Однако звезда музыканта заблистала не сразу: он не вундеркиндом ворвался на музыкальный олимп, а медленно и упорно завоевывал ступени успеха, пройдя и школу Петра Столярского — одесского «фабриканта звезд», и альтовый пульт в одесском оркестре, и долгие годы выступлений в гала между балетными па и ариями примадонн.
Зато успех его настиг раз и навсегда: он покорил в 37-м году в Брюсселе на конкурсе Эжена Изаи королеву Бельгии Елизавету и членов жюри, устроивших ему стоячую овацию после исполнения Концерта Чайковского, мгновенно оказавшись на пике международного успеха и в поле пристрастного сталинского ока.
Ему повезло: его не репрессировали, не убили, не запрещали выступать. Только инфаркты свидетельствовали о стрессах, которые он переживал, держа годами у входных дверей квартиры чемодан с «тюремными» вещами.
Он платил, как и все его современники, внутренним ужасом за право быть творцом, выступать свободно по всему миру, стать классиком и мифом советской исполнительской школы.
Даже скрипка в его руках перестала быть «Страдивари», а стала отдельным феноменом — «скрипкой Ойстраха». В концертном зале он представал не романтизированным кумиром, как когда-то Паганини, а именно источником гармонии, ясности, чистоты стиля. Все, кто слышал его вживую, не забудут проникновенности, нежности, сосредоточенности этой игры, волновавшей душу и заставляющей внимать исполнению Ойстраха как духовному посланию.
Именно поэтому слушатели не разбегались во время его концерта под вой сирены в блокадном Ленинграде, очарованно замирали, сидя у радийных динамиков во время трансляций его выступлений, устраивали ему часовые овации в зале.
Он стал живой легендой, эталоном, «царем Давидом». Один австрийский музыковед написал под впечатлением его игры:
«Многие задают себе вопрос: в чем же неповторимость этого величайшего из живущих сейчас скрипачей? Мне кажется, ответ на этот вопрос можно получить, перефразировав известный стих Гёте: «Здесь само собой разумеющееся становится событием».
Ирина Муравьева, «Российская газета»