Абисал Гергиев, носитель знаменитой фамилии, — пианист и начинающий дирижёр. В интервью Анне Коломоец он рассказал о детстве, репертуарных предпочтениях и о том, чем MMA помогает ему выходить на сцену.
— Вы начали заниматься на фортепиано в семь лет. Для пианиста довольно поздно. Чем вы увлекались до этого и пришлось ли нагонять упущенное?
— Да… (задумался). В каких-то интервью я говорил иначе, возможно, и в каких-то источниках указано семь лет, но достовернее было бы сказать все-таки пять лет.
Моё музыкальное развитие шло равномерно: сначала дома мы разучивали небольшие песенки под аккомпанемент рояля, года в четыре я уже и сам садился за инструмент, что-то подбирал. С пяти лет меня очень увлекло фортепиано, а активные занятия начались в семь-восемь. Хотя на самом деле по-настоящему я полюбил музыку в подростковом возрасте — наверное, лет в тринадцать.
Помню, как слушал на прогулках записи: открывал для себя произведения Скрябина, раз за разом возвращался к выступлению Владимира Горовица в Большом зале консерватории — и в какой-то момент ощутил в музыке нечто абсолютно живое. То же самое позже случилось с Третьим концертом Рахманинова: было лето, когда я слушал его каждый день по два раза…
— Родители никогда не заставляли вас специально заниматься музыкой?
— Против моей воли — никогда! В музыкальную школу с трех лет не ходил, да и сверхинтенсивных занятий по несколько часов в детстве у меня не было. Я был обычным ребенком, очень счастливым: рос в атмосфере абсолютной любви. Хотя папа много времени проводил в поездках, и я видел его не так часто, мы всегда были на связи по телефону. Поэтому к выбору своей профессии — музыканта — я пришёл самостоятельно.
Хотя, разумеется, детство, проведенное в театре, и музыка, звучавшая вокруг, не могли не повлиять на это решение. Это произошло в тринадцать-четырнадцать лет: тогда я уже сам начал понимать, что мне это нужно, что я действительно этого хочу.
— Был ли у вас шанс заниматься не музыкой?
— Был, и даже два. Я с детства обожал футбол, и как раз в тринадцать лет стоял перед выбором. Музыку я к тому моменту уже очень любил, но футбол — просто обожал. Думал, может, что-то и получится, но довольно быстро понял, что играю недостаточно хорошо, чтобы всерьез помышлять о спортивной карьере.
Позже, лет в восемнадцать-девятнадцать, я увлёкся наукой — физикой и биологией. Были раздумья: может, именно это мне в жизни интересно? Но в итоге я решил, что мой «номер один» — все-таки музыка. Таланта и любви к ней во мне явно больше (улыбается). Да и с карьерной точки зрения выбор получился логичным, ведь к тому моменту я уже чего-то достиг. А если бы я почти с нуля в восемнадцать лет пошел на условный физтех — было бы гораздо сложнее. Все-таки в физике я обладал лишь скромными познаниями, а чтобы пробиться на передовые позиции, там нужно быть настоящим гением.
— Вас до сих пор влечет футбол? За кого болеете?
— За лондонский «Арсенал». Слежу за каждой игрой, стараюсь не пропускать!
— А физика — какое место занимает она сейчас в вашей жизни?
— Сейчас она уже далеко не на первом месте. Я рад, что получил определенные знания и могу поддержать разговор об устройстве мира. Для меня всегда было важно понимать, как и что работает с научной точки зрения.
— То есть родители давали вам полную свободу и никак не ограничивали в увлечениях? Ведь и футбол, и физика могли увести вас совсем в другую сторону.
— Да, жестких ультиматумов мне никогда не ставили. Но я всегда ощущал, что папа ждет продолжения его дела, а именно, чтобы я реализовался в музыке.
— Вам когда-нибудь хотелось или хочется что-то доказать отцу? Была ли такая мотивация?
— Да она и сейчас есть, но, я бы сказал, в здоровом смысле слова «доказать». Как и всякому ребенку, мне хочется показать отцу, что я могу чего-то достичь сам, что я работаю, тружусь, что во мне есть этот порыв. Но того нездорового стремления, когда любовь и внимание родителя нужно заслужить каким-то достижениями, у меня не было. И это очень важно!
Мне кажется, дети, вынужденные заслуживать любовь, начинают строить из себя что-то очень неестественное. А в лучшем случае любовь — это то, с чего все начинается, а не награда за достижения.
— Мне кажется, мы забыли упомянуть еще об одном вашем увлечении — борьбе. Если заглянуть на вашу страницу в Instagram (принадлежит компании Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией. Деятельность компании запрещена на территории Российской Федерации), там есть даже отдельный пост, посвященный этому искусству…
— Я в принципе очень люблю спорт, обожаю смешанные единоборства. Это ведь некий тест-драйв твоего характера и силы воли: спортсменов отличает мощное стремление к успеху. Но если там всё решают миллисекунды и миллиметры, а между первым и десятым местом — незначительная разница, то в музыке критерии успеха более гибкие, «плавающие». Вы можете считать какого-то музыканта гениальным, а я буду убежден, что он просто хорош.
При этом борьба еще и развивает креативность, учит проявлять харизму. Я вообще всегда стараюсь привносить интенсивность в свою игру. Не люблю расслабленное музицирование.
Знаете, бывает: играет музыкант с прекрасной техникой, абсолютно свободным аппаратом, но ему это дается прямо так легко… Мне подобное не близко. В игре всегда должно чувствоваться преодоление — но не техническое, не физическое, а внутреннее. Исполнителю может быть легко, пальцы могут сами бежать, но если при этом пропадает внутренняя интенсивность, напряжение, идущее из нутра, то эта беглость не имеет значения.
Речь не о том, что нужно играть на пределе возможностей, с зажатым аппаратом. Речь о том, что даже при внешней лёгкости должна сохраняться внутренняя напряженность, работа духа, та интенсивность, без которой виртуозность останется просто пустой.
— Кажется, мастер-классы по харизме вам точно не нужны — ее и так чувствуется с избытком. Тем более что в вас течет осетинская кровь. Замечаете ли вы проявления этого «горячего» темперамента во время выступлений?
— Хочется думать, что в жизни и на сцене я не так уж и импульсивен. Наоборот, где-то даже слишком долго размышляю, прежде чем что-то сделать. А на сцене могу и немного разволноваться.
— Недавно у вас состоялся дирижерский дебют, и при этом вы не оставляете фортепианное исполнительство. Плюс ко всему еще и спортом занимаетесь. Сколько у вас энергии?
— На самом деле не так много, как хотелось бы, для этого порой могу выпить несколько чашек кофе (улыбается). Я думаю так: у нас на самом деле в жизни много времени, только надо уметь его распределять. Когда мозги работают, то ты и сам «летаешь» — все быстро получается осваивать.
— Расчетливость — это от отца? Каждая секунда дня рассчитана?
— Я стараюсь. Но порой начинаются сложности с нервной системой. Если я чувствую, что что-то упустил или не доделал, то начинаю ужасно себя винить. Стоит попасть в этот цикл прокрастинации — и ты уже не можешь сдвинуться с места, просто бесконечно «варишься» в самобичевании. Это крайне неприятное состояние.
— Вы учились в петербургской десятилетке, потом уехали в Бостон. К какой исполнительской школе себя причисляете — русской или американской?
— Я думаю, что причастен к русской фортепианной школе: ее традиции я впитывал с самого детства. При этом мне довелось поучиться в Америке у замечательной пианистки Ва Кюн Бьен (она ученица Рассела Шермана), я перенял у нее очень многое. Но американская школа, наверное, понятие довольно размытое: туда ведь приезжает множество профессоров из Кореи, Швейцарии, Германии, России. Вот это прекрасное соединение разных традиций, пожалуй, и называют американской школой.
— В вашем исполнительском репертуаре представлена в основном классика: Моцарт, Шопен, Скрябин, Рахманинова. Современную музыку обходите стороной?
— Пожалуй, вы правы. Я мало играю современной музыки, и это надо исправить. Не буду скрывать: часто, когда я натыкаюсь на что-то свежее, недавно написанное, мне это не нравится, я не считаю это великим. Возможно, мне не хватает знаний, чтобы понять такое искусство.
Я очень люблю музыку, в которой есть отчетливый образ или краска. Я должен чувствовать нечто живое, а если это математика, некий код, выписанный нотами, — мне это не очень интересно.
— Среди пианистов бытует убеждение: если три-четыре раза ты сыграл Третий концерт Рахманинова, то уже чего-то достиг, что-то собой представляешь. Вы согласны?
— Абсолютно верно. Если человек достойно сыграл Третий концерт, он уже на пьедестале. Но вот я его пока не сыграл.
(Удивление)
Я его только разбирал для себя, но пока не чувствую, что готов выносить на публику. Честно говоря, мне уже двадцать пять — для пианиста возраст совсем не юный. Когда я наконец сыграю его на сцене — надеюсь, это случится, — для меня это станет важной вехой, шагом вперед.
— А золотой репертуар пианиста — Второй концерт — удалось исполнить?
— И со Вторым пока не удалось..
— Почему так?
— Отчасти меня больше увлекали другие произведения, отчасти я просто не чувствовал, что могу исполнить Рахманинова на том уровне, к которому стремлюсь. Но уверяю вас: это произойдет. Такое же трепетное отношение у меня и ко Второму концерту Прокофьева, и ко Второму Брамса. Вот когда все эти три сочинения будут сыграны, тогда можно будет выдохнуть — и почувствовать, что ты действительно чего-то достиг.
— А какие произведения вас увлекали?
— Обожаю концерт Скрябина! Знаете почему? Благодаря взаимодействию с оркестром: нужно поломать голову, чтобы правильно выстроить время и баланс. Плюс у меня много друзей-дирижеров, и я в принципе люблю концерты, над которыми нужно садиться и серьезно размышлять.
Также огромную роль в моей жизни сыграл Первый концерт Прокофьева. Это очень непростой опус: он довольно небольшой, но сложный с первой секунды до последней, по ощущению — настоящий спринт. Еще мне нравится Двадцать четвертый Моцарта. Музыку этого композитора я редко играю и редко слушаю, но этот концерт у меня в самом сердце.
— Концерты Рахманинова, Прокофьева, Чайковского — это ведь во многом конкурсный репертуар пианистов. Вы планируете участвовать в конкурсе Чайковского следующим летом?
— На сегодняшний день — нет, не планирую. У меня на этот счет есть своя позиция: мне не хотелось бы участвовать в конкурсах, ведь к чисто музыкальной оценке непроизвольно может примешиваться что-то внешнее. Я предпочел бы поехать куда-нибудь за границу и там попробовать свои силы.
— То есть туда, где вас будут оценивать прежде всего как музыканта, а не как представителя известной фамилии?
— Да, где можно сосредоточиться только на музыке.
— Опасаетесь, что внимание публики или прессы будет связано не только с игрой?
— Я допускаю человеческий фактор. Люди знают папу и могут воспринимать меня неоднозначно. Я уверен, что он не стал бы помогать мне на конкурсе — за это ручаюсь. Но кто-то подумает: «Это же сын Гергиева». Мне бы не хотелось такого. Лучше пройти честный и непростой путь, чем воспользоваться фамилией.
— Вы всё глубже погружаетесь в дирижирование. При этом пять лет назад вы говорили, что не планируете им заниматься, пока не добьетесь признания в фортепианном искусстве. Считаете, что этот рубеж уже пройден?
— Опасно давать интервью (улыбается). Мы уже говорили, что Третий концерт Рахманинова я до сих пор не сыграл, с осторожностью подхожу к конкурсным испытаниям, постоянно ощущаю себя на пути профессионального становления. Нет, пока я не вышел на мировой уровень и не достиг своей цели — могу сказать это точно.
— И все же, почему вы начали заниматься дирижированием?
— Тяга к оркестровому репертуару оказалась сильнее: я понял, что если выйду и встану за пульт, то вырасту психологически. Для меня это шаг вперед и в человеческом, и в музыкальном плане — своего рода внутренняя закалка. Я просто почувствовал, что время пришло. Сейчас мой дирижерский опыт — около года. Дебют состоялся в апреле, и в общей сложности мне удалось продирижировать большими оркестрами трижды.
Я часто спрашиваю себя: могу ли я быть полезен в этой профессии? Хороших дирижеров немало, и нужен ли здесь еще один, пусть и неплохой, музыкант?.. Но мне хочется передать свое ощущение музыки и донести до публики мой любимый репертуар — партитуры Шостаковича, Брукнера. И эта мысль увлекает меня всё больше.
— Дирижерская деятельность повлияла на вас психологически?
— Я стал гораздо спокойнее. Раньше был склонен внезапно форсировать темпы, но за дирижерским пультом это ушло. Я ощутил, что в моей творческой жизни начался новый этап: пора выходить на сцену без суеты и лишнего волнения. Нужно расправить плечи и профессионально делать свое дело.
— Вы правда так волнуетесь перед сценой?
— Волнуюсь. тут сказываются особенности моей нервной системы. Плюс никогда не покидает чувство ответственности перед папой. Только я сам могу эти проблемы решить. Нужно много раз провалиться, а потом начать заново — тут важны только я сам и опыт.
— Дирижер — это власть. Вам нравится это ощущение?
— Нет, у меня нет большого желания ощутить власть. Однако есть желание вести за собой оркестр интересными идеями! Быть дирижером — большая ответственность, необходимость постоянно принимать решения за коллектив. Но я никогда не воспринимал власть атрибутом этой профессии.
— Что тогда эта профессия для вас значит?
— Одна из главных задач дирижера — собрать огромную партитуру в единое целое, чтобы интерпретация была цельной, интересной, живой. Второе — раскрыть максимум возможностей музыкантов. Дирижер ведь сам звуки не извлекает. Третье — помочь оркестру: и жестом, чтобы играть было удобнее, и эмоциями, чтобы в коллективе была комфортная атмосфера. Нужно знать, как помочь каждому инструменталисту.
— Отец советует вам в первую очередь играть концерты, а к дирижированию относится прохладно. Это честная оценка перспектив или попытка уберечь вас от неизбежных сравнений?
— Я абсолютно уверен, что это не означает, будто он не видит во мне потенциал дирижера. Думаю, в первую очередь им движет желание, чтобы я максимально реализовал себя в фортепианном искусстве. И есть опасение: если я начну много дирижировать, то перестану играть.
Он знает мой репертуар и понимает, что в дирижировании акцент смещается на музыкальные задачи, а не на технологию. К тому же папа сам достаточно рано перешел в дирижерскую профессию и, возможно, понимает, что обратного пути нет.
— Вы, конечно же, знаете, какая манера дирижирования у папы. А как дирижируете вы сами?
— Разумеется, я иногда невольно его копирую, но сознательно стараюсь этого избегать. Не хочу заимствовать его манеру, и я понимаю, что это почти невозможно. Я столько часов смотрел на него во время работы, а его психологическое влияние огромно…
Вот именно в работе с коллективом мне бы очень хотелось быть похожим на папу: стоит ему войти в зал, в комнату, встать за пульт — и все вокруг мгновенно преображаются. Рядом с ним невозможно сидеть расхлябанно, работать спустя рукава. Это ощущение высокой планки, которое он создает самим своим присутствием.
Но сначала мне нужно стать более пластичным, а собственные манеры выработаются естественным образом.
— Как предпочитаете дирижировать?
— Каждый раз, готовясь к концерту, я брал палочку, но на двух последних выступлениях в самый последний момент понимал, что хочу иначе. Без палочки легче: можно больше высвободиться.
— Вы с папой не раз выступали вместе. Каковы ваши ощущения? Удается ли вам разделять в нем на сцене отца и великого музыканта?
— На сцене нас связывает профессиональное сотрудничество, но каждый совместный выход на сцену — это нечто большее, очень теплое и значимое для меня. С его стороны подход всегда строгий, но не агрессивный — такой же, как к другим музыкантам. Он умеет выжать максимум одним своим присутствием из всех, включая меня.
— Какая из папиных записей — ваша любимая?
— Есть множество записей живых концертов, которые потом дорабатывались. Я их обожаю — пожалуй, даже больше, чем вышедшие студийные. Папа в принципе любит записать live, а потом доделать. Очень надеюсь, что папа запишет весь цикл симфоний Бетховена!
— А вы сами что́ больше любите — концертное исполнение или студийную запись?
— Я хорошо отношусь к аудиозаписям, однако это технологически сложный процесс: нужно безупречно выставить микрофоны, добиться идеального дубля. Мне самому гораздо ближе живое концертное исполнение. Когда работаешь в студии, один и тот же фрагмент приходится переписывать бесконечно. И парадокс в том, что чем острее стремление к гипотетическому совершенству, тем сильнее ты сам мешаешь себе сыграть свой лучший вариант.
— Хватает ли у Валерия Абисаловича времени заниматься дирижированием еще и с вами?
— Конечно, нет! Он очень занят, но я ему показал все записи своих дирижерских концертов . Он тщательно смотрел и даже что-то посоветовал. Я уже успел позаниматься с Павлом Бубельниковым. Сейчас планирую продолжать брать у него уроки. Работал и с Олегом Худяковым, с моим прекрасным другом.
— А собираетесь ли поступать в вуз на оперно-симфоническое дирижирование?
— Я думаю, да. Поступление обеспечивает полное погружение во все дисциплины, нужные для становления хорошего дирижера. Конечно, можно заниматься этими дисциплинами и частным образом, но все таки думаю поступлю, правда когда… пока не знаю.
— Сегодня в беседе мы много раз упоминали Валерия Абисалович, а кто ваша мама?
— Моя мама тоже прекрасный музыкант, аккордеонистка, лауреат конкурсов. Очень дорогой для меня человек. Я ей очень благодарен за все, что она для меня сделала. Она часто бывает на моих выступлениях. Но слушать из зала не любит — волнуется.
— Пять лет назад вы считали особенно важным слушать Шестую симфонию Чайковского. Что бы вы посоветовали слушать теперь?
— Обязательны к прослушиванию четвертая часть Девятой симфонии Малера, первая часть Девятой симфонии Бетховена и вторая часть Седьмой симфонии Брукнера.
— Я заметила на заставке вашего телефона очень известную дирижерскую фигуру… Это Мравинский?
— Это Вильгельм Фуртвенглер, наш с папой дирижерский кумир.
— А кто у вас еще в списке кумиров?
— Я люблю творчество Клаудио Аббадо, мне очень нравится Риккардо Мути, обожаю интерпретации и мануальную технику Пааво Ярви.
— Последний вопрос: какой мем лучше всего описывает вашу жизнь?
— <Ответ:>
Беседовала Анна Коломоец