В Московской филармонии проходит фестиваль Российского национального оркестра.
В программе первого концерта на сцене Концертного зала имени Чайковского исполнили музыку Щедрина, Прокофьева и Шостаковича. Причем именно в такой последовательности. Дирижер Александр Сладковский и РНО выбрали у Щедрина «Старинную музыку российских провинциальных цирков», у Прокофьева – Первый фортепианный концерт. Завершили вечер Десятой симфонией Шостаковича.
Короткие и бойкие вещи первого отделения, конечно, контрастировали с большой драмой второго. На первый взгляд, сочетание и порядок исполнения вызывают вопросы. Но ведущий концерта Ярослав Тимофеев так не считает.
По его мнению, Шедрин и Прокофьев — «близкий круг» Шостаковича, его старший и младший современники. Кроме того, их объединяет умение смотреть на музыку с «лукавинкой». У Щедрина она просто смешливая, у Прокофьева — жизнерадостная.
У Шостаковича все резко преображается и становится трагическим сарказмом, даже издевкой. Доходит до социального цирка. Идея «концертирования» инструментов тоже роднит Щедрина с Прокофьевым. Но страшные удары в финале («как будто люди сильно бьют животных», слова ведущего) уводят музыкальную мысль Щедрина от безмятежности, становясь мостиком к симфонии Шостаковича. «Не знаю, сгорел ли цирк, но клоуны разбежались», — сказал Тимофеев.
В музыке — ожидание наступающего чуда (струнные и глухая перкуссия), его смакование с разного рода трещотками, погремушками, свистелками и стучалками. И прощание с чудом, через затихающий вдали звук. Он рвется как бы на полуслове.
Диссонансы сквозь зазывание, резкие смены темпов в монтаже фрагментов. В этом параде-алле вы можете гадать, где в музыке акробаты, а где покорители каната или борцы. А может, дрессировщики.
Одночастный Щедрин, конечно, вызвал аналогии с «Петрушкой» Стравинского. По замыслу, смешны поющие альтисты в момент медленного исполнения оркестром парафраза романса «Очи черные». Но в итоге это напоминает литургию.
А вот в моменты пародии на марш и на Чайковского и правда смешно. Публика улыбалась. Сладковский и сам беззвучно хохотал за пультом, озвучивая все гэги. Сквозь нарочито-кудрявое «простодушие» бурлеска в оркестре прорывалась привязанность к детским воспоминаниям каждого. И сделано это благодаря тому, о чем мечтал Щедрин: «радости от слаженной виртуозной ансамблевой игры».
Концерт Прокофьева – это концерт оптимиста, сказал Тимофеев. Музыка юного гения «пышет здоровьем». Всего 15 минут. а темп меняется 11 раз, такая гиперактивность. Студент консерватории на выпуске (1912 год) – как бы играет творческими мускулами, это вызов юности в адрес косности (по мнению автора, его экзаменаторам). Сладковский это хорошо показал.
В концерте солировал пианист Владимир Вишневский. Он отнесся к партитуре как к чему-то, что нужно приручить. Игра была властная, сильная, напористая, победительная, несколько картинная — и уместная для настойчиво-броской, динамичной — и тоже картинной музыки. Исполненная на бис «Юмореска» Щедрина уместно закольцевала начало концерта с его продолжением.
И наступил Шостакович. Его очередная попытка рассказать, как одинокий голос человека (флейта или солирующая скрипка) пробует вырваться из-под тяжелого давления обстоятельств. Композитор писал эту вещь после смерти Сталина, так что вложил в нее все безнадежные надежды.
По мнению Тимофеева, автор во время сочинения «ощущал себя как в клетке с тиграми». Ведущий сказал, что, по мнению многих музыкантов, Аллегро второй части — портрет покойного, и, хотя прямых доказательств нет, слушатели не могут не услышать натиск «концентрированного зла».
В трактовке Сладковского и РНО зло еще и гротескное, и потому – в итоге — жалкое. Рассказ ведущего о двух музыкальных монограммах, самого композитора и его ученицы, к которой Дмитрий Дмитриевич испытывал нежные чувства, стал маркером отношения автора к музыке: ее, по словам Тимофеева, писал «человек с кляпом во рту и горящими глазами». И правда, псевдо-веселый финал симфонии никого не может обмануть, разве только того, кто сам рад обманываться. Сладковский и РНО это доказали.
Второй концерт фестиваля включал музыку Глазунова, Бриттена и снова Шостаковича, ибо сейчас празднуют 120-летие со дня его рождения.
Выбор имен, конечно, не случаен: Шостакович учился в консерватории при Глазунове-директоре, который благородно покровительствовал молодому композитору, хотя и не принимал его музыку. Бриттен в последние годы жизни Дмитрия Дмитриевича был одним из его близких друзей, оба великих мастера посвящали друг другу свои сочинения.
Симфоническая сюита Глазунова «Из средних веков» в наши дни исполняется очень редко, так что нужно благодарить РНО и дирижера Александра Рудина за выбор названия. Отголоски балета «Раймонда» в сюите — знак того, что пассеизм композитора был важной частью его мировоззрения. При том, что услышать отзвуки реально средневековой музыки можно в момент цитирования знаменитой секвенции Dies irae.
Четыре части сюиты, снабженные автором словесными пояснениями, весьма картинны, от бури на море до нежностей любви, от песни трубадура до уличного гиньоля, а в финале – церемония прощания с уходящими в поход крестоносцами.
Полный простор для перемен музыкальных настроений, что РНО и Рудин трактовали не так, как обозначил эту музыку ведущий Тимофеев («мир Диснея, мультик, детство человечества»), но как искреннее и вполне серьезное восхищение композитора музыкальными историческими видениями.
Изобразительное накатывание в музыке огромных штормовых волн (просто бенефис медных духовых) на контрасте с любовным воркованием (деревянные духовые и ласковые струнные). Пробы и так и сяк нежной трубадурской мелодии. Сатирически-шутовские «пляски смерти» в уличном театре («скачущие» скрипки) и торжественные фанфары маршевого церемониала со звоном треугольника — все звучало колоритно, с умным «смакованием» предлагаемых Глазуновым музыкальных перемен.
В Концерте Бриттена для фортепиано с оркестром солировал пианист Дмитрий Шишкин. Проблема в том, что опус англичанина — очень английский по манере переживания. В нем всё так концертно, что даже чересчур. То есть налицо музыкальная композиторская игра, полная нюансов ненавязчиво-тонкого английского юмора.
Партия рояля предполагает не только бойкую виртуозность, которая у Шишкина, несомненно, есть, но и понимание вышеуказанной особенности. А вот этого у очень серьезного пианиста не было, но сполна было в оркестре, отчего периодически казалось, что солист и оркестр играют разную музыку.
Самое главное, что, как сказал Тимофеев, во внешне беззаботной, но на деле не такой уж простой музыке очевидны «сбитые ориентиры добра и зла», что роднит ее с прозвучавшей во втором отделении Пятой симфонией Шостаковича.
Ее композитор писал в 1937 году, при так называемом «большом терроре», в контексте арестов близких родственников и вскоре после газетного разгрома его творчества (официальный пасквиль «Сумбур вместо музыки»). И – вот парадокс – симфония понравилась как сталинскому официозу, к счастью, ничего не понявшему, так и публике. Она устроила на премьере долгую овацию. Очевидцы говорят, что со слезами.
Симфония, буквально истекающая душевной кровью, такова, что Тимофеев назвал Шостаковича изобретателем эзопова языка в музыке. Горечь, тоска и бессилие личности перед лицом террора 1937 года (это навевают звуки флейты и арфы без оркестра), обыденно-зловеший «стук в дверь», и снова фальшивый оптимизм, навевающий жуть (у Шостаковича все фанфарное гаерно, а все гаерное – «фанфарно»), при этом «простой и ясный язык». В итоге — шедевр.
РНО и Рудин сыграли симфонию как свидетельство эпохи и об эпохе, как откровение. С подчеркиванием эзопова языка. В зале стояла глубокая тишина.
Вспомнились слова Николауса Арнонкура:
«Смысл музыки потрясать и изменять людей. Если сочинение представляет размышление о страдании и смерти, оно помогает человеку. А когда все углы и фразы до блеска отполированы, тогда по окончании можно и сказать: вот теперь я снова в форме, чтобы завтра идти на работу».
Последний концерт фестиваля РНО сыграют 23 го сентября. В программе Шостакович, Малер и Горлинский с дирижером Федором Безносиковым.
Майя Крылова