Имя виолончелиста Микаэла Самсонова знакомо меломанам многих стран.
Он родился в Минске. Игре на виолончели научился в музыкальной школе в классе Заслуженного артиста Республики Беларусь Владимира Перлина. Учился в Белорусской государственной академии музыки, в аспирантуре Гилдхоллской школы музыки и театра в Лондоне, в высших школах музыки в Карлсруэ и Кёльне, с отличием окончил Высшую школу музыки и искусства в Штутгарте (класс Народной артистки СССР Наталии Гутман).
За его плечами — первые места на международных конкурсах и выступления в лучших концертных залах Европы, США и Латинской Америки. Критики традиционно отмечают виртуозность и широту репертуара виолончелиста, любители музыки — проникновенность исполнения.
В интервью журналу «Союзное государство» Микаэл Самсонов рассказал о задачах музыканта, бесконечном творческом поиске и неразрывной связи с родной землёй.
— Микаэл, вы помните момент, когда взяли в руки виолончель и поняли, что это — ваше, что выбрали правильный путь? Я слышала, что обучение музыке вы начинали со скрипки?
— Моменты такие бывали, но точно не в начале обучения. И, честно говоря, я ничего не выбирал. Родители нередко стремятся в судьбе детей реализовать свои собственные несбывшиеся мечты. Так получилось и у меня: мой папа не учился музыке, хотя всю жизнь играет на разных инструментах, что-то сочиняет. Конечно, как только я подрос, меня отвели в музыкальную школу! На скрипку, кстати, меня не взяли. Да и на виолончель я попал, можно сказать, по стечению обстоятельств: Владимир Павлович Перлин предложил взять меня в порядке эксперимента на испытательный срок. А потом выяснилось, что я вундеркинд (смеётся).
— Иначе говоря, вам сразу понравилось играть на виолончели?
— Нет, конечно! Удовольствие приходит уже на сцене, когда ты исполняешь произведение и погружён в музыку, весь такой лёгкий и воздушный. Но за этим столько труда! Я не могу представить себе ребёнка, которому бы это нравилось. У меня так было до первого конкурса в Краснодаре. Я совсем не хотел к нему готовиться, делал это для своего учителя, для родителей.
Победа оказалась неожиданной не только для меня, но и для окружающих взрослых: обычно такие конкурсы выигрывали дети из Москвы или Ленинграда. И когда я оттуда вернулся, подумал, что, наверное, это дело, которым мне стоит заниматься. Мне было тогда 12 лет, и с тех пор я начал заниматься осознанно.
Но вопрос удовольствия при этом остаётся открытым! Безусловно, бывают счастливые, прекрасные моменты, и чем дальше, тем больше, я специально на это настраиваюсь. Но постоянно находиться в этом состоянии не получается, всё равно за кадром остаются разные непростые вещи. Хотя, по большому счёту, быть музыкантом — это счастье.
— Выходит, детей нужно заставлять заниматься музыкой? Чтобы человек раскрылся, нужно преодолеть некий момент сопротивления?
— Вы знаете, в разных странах на это смотрят по-разному. У нас принято так, на Востоке, например, в Китае, всё происходит ещё жёстче, в Европе чуть мягче, но даже там я лишь однажды встретил коллегу, прекрасного музыканта из Великобритании, который сказал, что в детстве его никто не заставлял садиться за инструмент. Возможно, именно поэтому я не представляю себя в роли педагога.
— Но вы же проводите мастер-классы?
— Провести мастер-класс не проблема, и я это регулярно делаю, но это не так много даёт молодому человеку, как хотелось бы. Это не скрупулёзная работа: на мастер-классе можно что-то подсказать, поправить, а регулярные занятия — во многом вопрос дисциплины. И потом, что очень важно, ученикам нужно отдавать всего себя, всю энергию, целиком посвятить себя преподаванию. Может быть, я к этому ещё приду, но пока моё место на сцене.
— Расскажите, пожалуйста, о своих инструментах. У вас сейчас две виолончели, правильно?
— Всё верно, в прошлом году всемирно известный мастер Габриэль Джебран Якуб сделал для меня инструмент. Но, наверное, для читателей интереснее история моей первой виолончели. С этим инструментом меня связывают долгие годы, он мне очень дорог.
Дело в том, что, хотя я с 11 лет уже регулярно выступал, у меня очень долго не было своего инструмента. В 1990-е годы к нам приехали журналисты с телевидения Баварии, они снимали фильм о немецком дирижёре, который работал тогда с Государственным академическим симфоническим оркестром Беларуси. Я принимал участие в съёмках, играл какую-то пьесу, и меня перед камерой расспрашивали, как я живу. Я ответил: всё отлично, только нет возможности приобрести собственный инструмент.
Когда фильм в Баварии показали по телевизору, его увидела семья, глава которой был музыкантом и коллекционировал виолончели. Они связались со мной через Институт Гёте, пригласили в гости и вручили виолончель из своей коллекции. Это было, по-моему, в 1999 году. С тех пор она со мной.
— На старинной виолончели, вероятно, нужно играть старинную музыку?
— Ну, не настолько она старинная, прекрасно подходит и для современной музыки, сыграть на ней можно что угодно.
— И какой пласт музыки вас больше всего привлекает?
— Когда есть возможность играть то, что я сам хочу, я играю русскую музыку, очень её люблю. Но невозможно играть только её. Бывает по-разному, смотря на какие мероприятия и с какими программами приглашают. Буквально на днях с Александром Гиндиным (российский пианист, заслуженный артист России. — прим. ред.) играли Грига, и это мне тоже очень близко, поскольку я обожаю Рахманинова, который многое взял от Грига.
Сейчас готовлюсь к серии выступлений в Беларуси с барочным оркестром. Там будет всё аутентично, с барочными смычками, на полтона ниже. Знаете, как это непросто, особенно при наличии абсолютного слуха? Мозг буквально взрывается: в нотах видишь одно, а слышишь другое. Правда, говорят, это полезно: возникают новые нейронные связи.
— А рок не пробовали играть?
— Когда-то, конечно, пробовал . Но на виолончели это выглядит скорее смешно, как шутка, развлечение. И очень жалко инструмент.
— Догадываюсь, что вы предъявляете высокие требования к площадкам, на которых выступаете, ведь многое зависит от акустических свойств зала.
— В залах Московской консерватории акустика великолепная, но это не значит, что надо выступать только там. Я рассуждаю так: нужно отдавать максимум в тех условиях, в которых ты оказался. Вот сейчас впереди восемь концертов в Беларуси, и я даже не спрашивал, на каких именно площадках мы играем, какая там акустика. Что есть, то есть. Люди же не виноваты, что рядом с ними нет филармонии.
— Микаэл, вы много выступали и выступаете не только в Беларуси и России, но и в Германии, в других европейских странах. Скажите, язык музыки интернационален и не зависит от географии? Как на одно и то же реагирует разная публика?
— Тут дело не столько в странах и площадках, сколько в чувстве единения с залом, которое бывает не всегда, хотя я везде выкладываюсь полностью. В Германии люди любят музыку и после концерта бывают очень благодарны, это всегда чувствуется.
Я родился и вырос в Беларуси, люблю там выступать. Бывает, что уже после концерта узнаю, что вечер стал для слушателей чем-то волнующим, запоминающимся, но я почему-то не всегда чувствую это в момент, когда играю. Пока не знаю, можно ли как-то этим управлять. Очень нравится выступать в Москве — возможно, потому что я в детстве здесь больше всего играл и чувствую хороший контакт с залом.
— Слушаете ли вы записи коллег или какие-то хрестоматийные исполнения произведений, которые вам предстоит исполнять?
— Да, слушаю — конечно же не с целью что-то повторить. Прослушивание записей существенно сокращает время на подготовку, особенно если времени мало: так произведение быстрее выучивается. Кроме того, важно слышать, что в это время играют другие — рояль, ансамбль или оркестр.
— Раз уж упомянули оркестры , спрошу, сложно ли работать с малознакомыми коллективами, быстро ли находятся компромиссы?
— Оркестр нужно повести за собой, и тут важно, чтобы у меня хватало заряда и чтобы у всех — и у дирижёра, и у оркестра — было желание делать что-то совместно. Компромиссы, конечно, нередко приходится искать. Но, знаете, есть гораздо более важные вещи.
Я сейчас стал больше играть в России и Беларуси, и мне здесь хорошо, с кем бы я ни играл и кто бы ни дирижировал. Когда я на сцене, я нахожусь в определённом состоянии и благодарен просто за возможность играть. А на различные мелочи можно закрыть глаза. Ну, сыграли где-то не вместе, начинаю переживать — а потом вижу, что концерт в целом получился, подходят люди, благодарят. Может быть, и не стоило расстраиваться?
Куда важнее энергетическое единение с залом. Бывает, после концерта люди говорят, что испытывали сильные чувства, плакали — так и я тоже плакал! Значит, в этот момент мы чувствовали одно и то же! В этом сила музыки, и это главное.
— Записываете ли вы свои выступления, чтобы устроить «разбор полётов»?
— Не во всех залах разрешена запись, а там, где можно, записываю, слушаю. Так делают и многие мои коллеги. В нас с детства заложена потребность всё время что-то улучшать. Для меня сейчас важно уйти от этого перфекционизма, просто находиться в музыке, растворяться, не стараясь всем понравиться. Как только начинаешь думать о качестве игры, напрягаешься и играешь хуже. Поэтому задача — наоборот, расслабиться и не стараться сыграть идеально. Правда, сказать об этом гораздо проще, чем сделать.
— А занимаетесь много?
— К сожалению, меньше, чем хотелось бы. В детстве было проще концентрироваться на занятиях, сейчас много других задач, даже бытовых. С другой стороны, сейчас уже я могу быстрее готовиться к концертам, потому что знаю, как это делать. Но заниматься — это здорово, как бы далеко ты ни продвинулся. Во всяком случае, так поступали мои кумиры, в частности Рахманинов, который не прекращал заниматься, хотя был лучшим.
— Как по-вашему, Микаэл, для чего люди ходят на концерты классической музыки? Сейчас есть столько великолепных записей, техника позволяет проигрывать их в отличном качестве. Зачем идти слушать вживую, покупать билет?
— Мне сложно сказать о других, я же нахожусь в этот момент на сцене! Раз люди приходят, значит, им это нужно.
— Но вы же ходите на концерты и как обычный слушатель?
— Очень редко, только если зовёт кто-то из знакомых музыкантов. Сложно наблюдать чужое исполнение, когда есть своя планка, и она довольно высока. Кажется, это называют профдеформацией? Так что как слушателю мне сложно рассуждать, а как исполнитель я уверен, что разница с прослушиванием записей точно есть.
Я же знаю, как люди описывают свои ощущения после концерта. Никогда не слышал, чтобы так говорили о записи! Есть что-то, что не передаётся ни через экран, ни через наушники. Не знаю, как это назвать. Может быть, божественная энергия, которая проходит через меня и передаётся всем в зале? Особенно это заметно на камерных концертах в небольших помещениях: в какой-то момент начинаешь чувствовать эмоции в зале, ощущать себя частью некоего процесса. У каждого из присутствующих это своё состояние, но, я надеюсь, оно всем приносит исцеление.
— Как вы формулируете свою задачу как музыканта?
— Если вы имеете в виду авторское видение или интерпретацию, могу сказать, что это плотно переплетено. В музыкальной школе принято с детства прививать уважение к автору и его тексту: что написано над нотами, что под нотами. И ты вроде бы начинаешь понимать, что хотел сказать композитор, но не можешь знать наверняка.
Увы, у нас нет возможности позвонить Бетховену и спросить, как именно должно звучать конкретное место. Но я абсолютно уверен, что он воскликнул бы: «Боже мой, да можно и так и сяк!» Во времена Рахманинова возможности монтажа были ограничены, благодаря чему сегодня есть множество дублей одних и тех же отрывков в его исполнении, частей одних и тех же произведений. Послушайте — и увидите, что он каждый раз исполнял по-разному, в том числе и свою музыку!
У Вивальди есть места, где предполагается импровизация. Иными словами, у музыканта всегда есть свобода. Понимаете, музыка существует и без меня, я не склонен преувеличивать своё значение. Но исполнение — это творческий процесс. Дело даже не в том, какие конкретно ты играешь ноты, хотя, конечно, принято играть то, что написано. Главное — что несёт эта музыка. И это то, что музыкант обязательно пропускает через себя.
— Выступление на сцене больше опустошает или заряжает?
— Играть — великое счастье. Но на сцене я действительно выкладываюсь полностью. Конечно, не каждый концерт становится таким уж изматывающим, бывает по-разному. Но когда полностью растворяешься в музыке, выходишь измождённым, и на восстановление требуется время. В этом состоянии лучше всего просто побыть одному, но такой возможности нет: подходят люди, нужно фотографироваться, о чём-то разговаривать, раздавать автографы. Иногда мне сложно даже ручку держать, не то что буквы выводить! Но я стараюсь, понимая, что это часть моей работы.
— Какую музыку слушаете в машине или на отдыхе?
— В идеале — никакую. Я очень люблю тишину. Когда надо готовиться, могу включить произведение, которое предстоит играть. А так я больше всего люблю то, что брало за душу в детстве — Рахманинова, Чайковского. Мой папа любит джаз, поэтому я в детстве слушал много джазовой музыки. Кстати, сейчас это пригодилось: скоро буду играть три концерта Вивальди, а барочная музыка оставляет исполнителю пространство для импровизации. В этом смысле джаз даёт некую свободу. А вообще я стремлюсь к музыке, которая даёт покой и умиротворение. Хотя играть доводится всякую, и нередко это бывает интересно, а иногда даже весело. Хочется, чтобы музыка человека исцеляла, поддерживала и пробуждала в нём самое прекрасное.
— Недавно на радио «Орфей» слышала ваше исполнение шедевров Пьяццоллы…
— Ой, правда? Это очень дорогая для меня запись, на тот момент я уже много лет мечтал выступить в России, и это был первый случай, когда меня позвали выступить с оркестром «Метаморфоза» в Большом зале Московской консерватории.
Это один из самых знаменитых залов в мире, и когда я вышел на сцену и сел на стул, забыл, что мне надо сразу играть: там нет никакого оркестрового вступления, сразу виолончель. Успел сориентироваться буквально в последнюю секунду! А всё потому, что в голове пронеслась мысль: «Я дома!» Это было невероятно сильное и радостное чувство.
— Микаэл, спасибо за откровенный разговор. Пожалуйста, в заключение пожелайте что-нибудь читателям нашего журнала.
— Наверное, для тех, кто всю жизнь здесь живёт, мои слова прозвучат немного странно. Но так сложилось, что я поехал в Европу учиться и задержался там на много лет. Конечно, я приобрёл бесценный опыт, но, когда приезжаю сюда, понимаю, насколько здесь чудесно, как я всё это люблю и как много потерял, живя на чужбине.
Хотелось бы суметь полюбить так весь мир, но человек всегда связан со своими корнями, со своей Родиной, со своей культурой. Надеюсь, это прозвучит не слишком пафосно. А пожелание будет очень простое: приходите на концерты, давайте вместе радоваться тому, что у нас есть, вместе смотреть на прекрасное, и тогда прекрасного в нашей жизни станет ещё больше.
Беседовала Елизавета Макарова, журнал «Союзное государство», № 10 (октябрь) 2026 г.