Знаменитый «Розовый натюрморт» Петрова-Водкина покинул остров Канта.
Целый месяц в Кафедральном соборе на острове Канта выставлялась картина из Третьяковской галереи – «Розовый натюрморт. Ветка яблони» (1918) Кузьмы Петрова-Водкина, его художественный манифест о стремлении к гармонии и красоте в противовес хаосу и разрухе революционного Петрограда.
Вокруг «живописной гостьи» выстроили специальную музыкальную программу, сопровождавшую картину все эти дни. За месяц натюрморт Петрова-Водкина посмотрели почти 55 000 зрителей, а затем он отправился в Москву, на место своей постоянной экспозиции – в Третьяковскую галерею, в зал русского искусства ХХ века на Крымском валу.
У этого необычного «гастрольного» проекта, появившегося в Калининграде в 2018 году по инициативе худрука Кафедрального собора Веры Таривердиевой, аналогов в России нет. Суть этой «Выставки одной картины» – в представлении шедевров русской живописи в пространстве готического собора в оригинальной музыкальной раме. Целый месяц картина-гость показывает себя, раскрываясь для зрителя в новом ракурсе – «солирует» в дружественном окружении шедевров музыки, исполняемых для нее известными музыкантами.
За восемь лет на острове Канта побывали уже несколько полотен из Третьяковской галереи: «Импровизация 7» Кандинского, «Портрет композитора М.П. Мусоргского» Репина, «Полдень. В окрестностях Москвы» Шишкина, «Весна» Левитана, «Портрет сестер-княжон А.Г. и В.Г. Гагариных» Боровиковского, «Портрет дочерей Шаляпина» Коровина, «Московский дворик» Поленова. Зрители не просто смотрели, но и слушали живопись.
И даже сегодня, когда у «Выставки одной картины» появился в городе мощный конкурент – сама Третьяковская галерея, филиал которой открылся в Калининграде год назад, проект в Кафедральном соборе не потускнел, не потерял своей притягательности для публики, устремляющейся на остров Канта в разгар летнего туристического сезона.
А Третьяковская галерея, несмотря на то что обеспечение безопасности и сохранности картины требует особых мер (даже ее транспортировка, учитывая, что Калининград – эксклав, представляет сложнейшую логистическую операцию), решается отпускать картины из своих фондов в Кафедральный собор. Гарантом их сохранности выступают два соборных органа, точнее органная климат-система, поддерживающая нужные параметры для защиты самих органов и оказавшаяся идеальной для живописи.
Привезенный Третьяковкой в этом году «Розовый натюрморт» Петрова-Водкина предстал вдруг созвучным сегодняшнему времени. Он был написан более 100 лет назад, в один из самых переломных периодов российской истории, когда рушился привычный мир, шла Гражданская война. И в то время, когда другие художники писали в своих натюрмортах селедку и черный хлеб, Петров-Водкин создавал в своих работах совершенно другой — безупречный, чистый, светящийся мир.
Уехав в родной Хвалынск (Саратовская губерния), он писал цветущие сады и плоды, спасаясь искусством от окружающего хаоса. Он изображал идеально чистые, словно нетронутые тлением предметы, напоминавшие о существовании вечных ценностей. В его «Розовом натюрморте» — хрустально чистая вода в граненом стакане и совершенные плоды, на небесном фоне — листы с изображением Богоматери и ангела, ветка яблони, словно парящая в воздухе и соединяющая реальный мир с небесным, – образ чистого мира, отголосок утраченного рая.
Месяц назад, когда «Розовый натюрморт» прибыл в Калининград, его встречали в Кафедральном соборе музыкой в исполнении Московского синодального хора, исполнявшего сочинения Бортнянского, Березовского, Петра Ильича Чайковского и Александра Чайковского. С тех пор прозвучали 116 музыкальных программ-оммажей, в том числе и органных (в исполнении титулярного органиста Кафедрального собора Мансура Юсупова).
На закрытии выставки выступили ансамбль Questa Musica и Филипп Чижевский, представившие любопытный микс из музыки Перотина и анонимов XII-XIII веков, Чайковского и Барбера – причем в едином сюжете, как единую струнную «драматургию» с колокольной пунктуацией между номерами.
— Эта программа,
– сказал Филипп Чижевский,
— путь от реальности к ирреальности, от себя телесного к себе внутреннему, спрятанному, к своему подсознанию. В своем выборе мы отталкивались от хита, который все любят и слушать, и играть, – это Серенада для струнного оркестра Чайковского. И нам пришла мысль: что, если взять в программу что-то диаметрально противоположное?
Мы взяли средневекового композитора, одного из первых, у кого было авторство, – это Перотин Великий. Он был автором больших органумов, которые в те времена, естественно, исполнялись хором. Мы адаптировали его органум для струнного оркестра. Но у нас не было цели делать это максимально аутентично, наоборот, у нас была задача сыграть музыку так, как будто мы импровизируем. Где-то мы ввели перкуссию, где-то немного изменили темпы, то есть сделали на свой лад. И еще у нас был внутренняя задача сыграть так, будто Чайковский думал о Перотине, когда писал свою Серенаду.
Серенада в исполнении Questa Musica прозвучала в акустике собора удивительно объемно, с оркестровым масштабом. Первая ее часть была страстной, интенсивной, прочувствованной. Беспрерывный струнный поток, близкий по внутреннему накалу симфоническому драматизму Чайковского, звучал как «плач» по утраченной красоте. Вальс с его вихревым, вращающимся движением оказался не грациозным, парящим, а тревожным, напряженным, сменявшемся Элегией, в которой уже протягивались нити к Шестой симфонии, к ее трагическому предвестию приближающегося конца. А финал, начинавшийся у Questa Musica с тихого, таинственного звука, словно рождающегося из неведомых глубин и постепенно расширявшегося до предельных масштабов, оборачивался отчаянным и страшным русским плясом.
Подразумевал ли Чижевский какие-то смысловые ассоциации с натюрмортом Петрова-Водкина или нет, но они проявились. Уже в самой фактуре этих сочинений можно найти нечто общее — между струнной однородной тканью Серенады и розовым светом в натюрморте, перетекающим из предмета в предмет. «Розовый натюрморт» создавался в атмосфере хаоса рухнувшего мира, Серенада — в преддверии катастрофы (накануне убийства Александра II). Оба сочинения – по сути, манифесты спасения через красоту.
Органум Перотина Великого также оказался созвучным выставочной картине, несмотря на то что эти произведения разделяют семь веков. И Перотин (крупнейший мастер парижской школы Нотр-Дам XII века), и Петров-Водкин – оба возвращали искусство к монументальным первоосновам мира, к пониманию божественного совершенства. Музыкальный ритм Перотина так же математически чист и сакрален, как и символическая цветовая триада Петрова-Водкина (красный, синий, желтый) – богословская и философская по своей сути, очищенная от полутонов, как в иконописи.
У Чижевского перотиновский органум, переложенный им собственноручно для струнного оркестра, прозвучал с математически точным ритмом и артикулированными фигурациями, словно кружившимися вокруг невидимого центра. Партию канонарха (возглашающего перед пением хора строки молитвословия) исполнял орган (Мансур Юсупов), филигранно встраивавшийся в общее движение. Повторяющиеся ритмические фигуры звучали как паттерны, и музыка средневекового Перотина вдруг обрела у Questa Musica очертания минимализма ХХ века.
Завершавшее оммаж «Адажио для струнных» (1936) американского композитора Сэмюэла Барбера, ставшее главным реквиемом XX века, вступило с натюрмортом Петрова-Водкина в свой глубокий диалог о проживании катастрофы, о скорби и поиске тишины посреди хаоса. Эти произведения оказались связанными фундаментальными параллелями. Сферическая перспектива Петрова-Водкина в натюрморте: очертания стола, изогнутая ветка яблони, контуры яблок, непрерывные линии, перетекающие друг в друга, — мир красоты и гармонии, утраченный в реальной жизни. И у Барбера — бесконечное мелодическое развертывание, колоссальное внутреннее напряжение, музыка потери и света.
Questa Musica, исполняя это сочинение, создавала гипнотическое ощущение непрерывного медленного звукового потока, словно течения вечной Леты. И в этом «медитативном» финале вдруг все четыре произведения – Петрова-Водкина, Чайковского, Перотина и Барбера — словно соединились в одно общее ощущение, что все уже было, все повторяется, все движется словно по кругу. И что единственным щитом от хаоса и разрушения во все времена – и в Средние века, и в XIX, и в ХХ, и XXI веках, остается красота — хрупкая, но вечная. Об этом и напоминала в течение месяца тысячам слушателей на острове Канта «Выставка одной картины».
Ирина Муравьева
