Новый музыкальный руководитель и главный дирижер Новосибирского театра оперы и балета Филипп Селиванов в первом после своего назначения интервью рассказывает о своем творческом кредо и ближайшем будущем НОВАТа.
— Предполагал ли ты, что в ближайшее время можешь стать руководителем оркестра одного из крупнейших музыкальных театров страны? Был ли готов принять это предложение? Что ты почувствовал, когда тебе предложили возглавить оркестр НОВАТа?
— Я не предполагал, что это произойдёт именно сейчас, но очень ждал этого момента. Достаточно долго жил с желанием встать во главе коллектива, и это было для меня действительно важно.
Дирижерская профессия — это не только про «показывать руками, что-то изображать, делать музыку», но прежде всего, это — руководящая профессия. Когда ты работаешь с музыкантами уже не только как дирижёр, но и как их непосредственный руководитель, меняется сам характер взаимодействия с коллективом. Возникает совершенно другой уровень ответственности — огромной ответственности, которая, конечно, не может не пугать, но в то же время очень вдохновляет. Поэтому могу сказать, что я действительно очень ждал этой возможности и очень хотел её.
Сейчас я нахожусь в эмоциональном напряжении, но оно, скорее, созидательное и оптимистичное. В голове постоянно рождаются новые идеи и планы — как в отношении будущих постановок, так и концертной деятельности.
Оркестр НОВАТа активно участвует не только в спектаклях, но и выходит на сцену. Эта практика существовала и при Дмитрии Юровском, продолжалась и сейчас при Михаиле Татарникове. Мне бы хотелось развивать это направление и дальше: мы планируем большие симфонические концерты с интересными программами и яркими солистами. Уверен, что у этого направления большой потенциал.
— Как думаешь, что в первую очередь изменится в твоей жизни после того, как ты вступишь в должность?
— У меня станет гораздо меньше свободного времени (улыбается). Прежде всего, это огромная ответственность и большое количество задач, которые необходимо решать уже сейчас. Я постоянно нахожусь на связи с руководителями подразделений: мы обсуждаем репертуар, творческие планы, расписание и множество организационных вопросов.
Всё это требует очень много времени, и, к сожалению, на творчество и занятия его остаётся всё меньше. Наверное, одна из самых сложных задач для меня сейчас — найти правильный баланс между руководящей работой и творческой деятельностью.
Но всему учишься в процессе. И для меня это не только интересная профессиональная и творческая задача, но и серьёзное личное испытание.
— В том числе и испытание властью. Надеюсь, ты его пройдешь успешно.
— Безусловно, это важная составляющая профессии. Быть просто концертирующим дирижёром, который приезжает, работает с разными музыкантами и уезжает, недостаточно. Чтобы по-настоящему руководить коллективом, необходимо гораздо глубже погружаться в его жизнь, понимать внутренние процессы, чувствовать ответственность за людей и за общее развитие. На мой взгляд, именно такой опыт позволяет дирижёру состояться не только как музыканту, но и как руководителю.
— Кстати, о власти. Дирижер должен быть человеком авторитетным, харизматичным, чтобы увлечь огромное количество людей своим видением того или иного великого произведения, сыгранного до него тысячи раз. Это профессия, связанная с властью и силой воли, слабохарактерные дирижеры, как правило, только вредят коллективу. Ты чувствуешь в себе, в своем характере изменения в смысле авторитарности, с тех пор как работаешь с оркестрами?
— Нет, я бы не сказал, что власть меняет характер. Скорее, она заставляет проявлять в себе качества, которые порой приходится преодолевать через внутреннее сопротивление, чтобы их в себе развить. Ведь люди очень разные по характеру: кому-то естественно твёрдо стоять на своём, отстаивать свою позицию и не уступать, а кому-то это даётся гораздо сложнее.
У меня есть собственное видение и желание убедить в нём окружающих, но при этом я не люблю давить. Если речь идёт о музыкальных или творческих идеях, я, как правило, достаточно чётко понимаю, какого результата хочу добиться. Но мне важно слышать и других людей, потому что я отдаю себе отчёт в том, что могу многому у них научиться.
Самое сложное здесь — собрать воедино разные мнения, идеи и подходы, найти между ними баланс и в конечном итоге привести всех к единому творческому замыслу.
— Не диктатом? Потому что есть силовые дирижеры.
— Конечно, нет. Сейчас в принципе это не очень принято и не актуально. Если посмотреть на современную дирижёрскую практику, особенно на молодое поколение дирижёров, можно заметить, насколько изменилась сама специфика профессии.
Если раньше дирижёр зачастую воспринимался прежде всего как руководитель-диктатор, чья задача — управлять и требовать исполнения своей воли, то сегодня он скорее становится частью коллектива, его душой и источником вдохновения. В центре профессии всё больше оказывается личность самого дирижёра, его внутренняя энергия, способность увлечь музыкантов и объединить их вокруг общей идеи.
Именно такой энергии коллектив ждёт от своего руководителя — не давления, а вдохновения, которое становится основой совместного творчества.
— Твое назначение происходит в разгар сезона, и твоего, и НОВАТа, планы уже сформированы, контракты подписаны. Что-то, видимо, придется подкорректировать в твоем концертном сезоне? Изменятся ли планы театра на этот сезон, или ты начнешь планировать репертуар уже со следующего?
— Начнём с того, что после пандемии никто уже не склонен планировать на слишком долгую перспективу. В определённом смысле это сыграло нам на руку. Это касается и «Геликона», и НОВАТа, поэтому кардинально менять собственное расписание или перестраивать планы театров, к счастью, не придётся. Это первое.
Второй важный момент: я убеждён, что человек, приходя на руководящую должность, не должен сразу начинать всё менять. Даже если у тебя есть определённое видение и понимание того, что может сработать, невозможно и неправильно пытаться перестроить всё в один момент. Я придерживаюсь тактики мягкого планирования, постепенного погружения в процессы и адаптации. По моим наблюдениям, именно такой подход оказывается наиболее действенным.
Поэтому первый сезон, несмотря на то что мы сотрудничаем с НОВАТом ещё с 2024 года, я бы назвал скорее адаптационным. Нам предстоит привыкнуть друг к другу уже в новом качестве, выстроить взаимодействие с учётом изменившихся ролей и ответственности. При этом, конечно, работа над будущим репертуаром уже идёт.
Ещё до моего официального вступления в должность были запланированы большие премьеры, о которых я пока, к сожалению, не могу рассказывать. Кроме того, буквально в последние дни перед назначением мы успели спланировать ещё две премьеры в Малом зале, в которых я выступлю в качестве дирижёра-постановщика.
— С НОВАТОм тебя связывает не один год сотрудничества и не шапочное знакомство с оркестром и труппой театра. Какие особенности новосибирского коллектива ты уже подметил, так сказать, «дух театра», его атмосферу?
— Прежде всего, это мощная новосибирская исполнительская школа, которая чувствуется практически во всех группах оркестра — и в струнных, и в духовых. Чувствуется, что в городе есть консерватория с большой историей и сильными педагогическими традициями, сформированными ведущими профессорами. У оркестра есть собственный стиль и характерные особенности звучания, как, впрочем, и у вокалистов.
Кстати, в НОВАТе работают очень сильные певцы, которые востребованы далеко за пределами театра, выступают и гастролируют, в том числе за рубежом. Это не может не радовать, потому что говорит о высоком уровне исполнительского состава и профессионализме артистов.
Если говорить непосредственно о звучании оркестра, я бы прежде всего отметил хорошую сыгранность и чистоту звука. Это я подметил ещё во время первых выходов к коллективу. Можно по-разному оценивать стилистические особенности и саму звуковую эстетику, но то, насколько музыканты понимают друг друга, насколько едино звучат группы, особенно когда материал хорошо подготовлен, производит очень приятное впечатление. Чувствуется общая школа, единое музыкальное мышление.
Конечно, мне всегда хочется привносить в звучание больше индивидуальности, раскрывать особенности тембра и характера каждой группы. И это как раз одна из важнейших задач дирижёра — найти и подчеркнуть те краски, которые делают звучание коллектива неповторимым.
В целом чистота звучания групп, особенно струнных, — одно из несомненных достоинств оркестра.
— Что скажешь про медные? Обычно медь — проблемная зона во многих оркестрах.
— Да, медные духовые действительно часто бывают проблемной зоной. Но здесь, в Новосибирске, ситуация несколько иная. Из крупных профессиональных коллективов в городе есть филармония и театр, а консерватория готовит достаточно музыкантов высокого уровня, чтобы обеспечивать их кадрами. И здесь действительно очень сильная группа медных духовых!
Конечно, как и в любом оркестре, есть над чем работать, но в целом это одна из сильных сторон коллектива. И то же самое могу сказать о деревянных духовых — там тоже очень достойный уровень
— Какие отношения у тебя складываются с оркестром?
— У нас сложились прекрасные отношения буквально с первых совместных спектаклей. Впервые я вышел за пульт НОВАТа в 2024 году — тогда Михаил Татарников пригласил меня продирижировать «Пиковой дамой». Позже состоялась постановка Сергея Новикова «Опричник», которая стала для меня уже второй работой над этим спектаклем: первую я осуществил в Красноярске.
К тому моменту я уже хорошо знал материал, прекрасно понимал эту музыку и чётко представлял, какого результата хочу добиться. Поэтому взаимодействие с музыкантами складывалось очень органично и комфортно. Думаю, именно с первых совместных работ и начало формироваться то взаимопонимание, которое у нас есть сегодня.
— Сейчас что-то, возможно, изменится?
— Нет, не думаю. За эти два года у нас уже сложились отношения, мы привыкли друг к другу и, можно сказать, успели прикипеть. Конечно, было всякое — как в любых отношениях. Но, к счастью, небольшие конфликты и недопонимания, которые неизбежно возникают в совместной работе, уже остались позади. И это гораздо лучше, чем приходить в коллектив совершенно со стороны и начинать выстраивать всё с нуля.
Я часто наблюдаю за тем, как складывается взаимодействие приглашённых дирижёров с разными оркестрами. В «Геликоне» у нас тоже работают приглашённые дирижёры, и мне интересно смотреть на этот процесс с обеих сторон. У музыкантов своя психология, у дирижёров — своя. Бывает, что приезжает действительно хороший дирижёр — по крайней мере, с моей точки зрения, — но первоначальная настороженность и определённая критичность со стороны оркестра всё равно присутствуют. Это естественная часть знакомства и притирки.
Поэтому я очень рад, что в момент вступления в должность нам не придётся проходить этот этап заново. Мы уже знаем друг друга, в какой-то степени стали близки. Я понимаю музыкантов, они понимают меня, и это очень важная основа для дальнейшей работы.
При этом нельзя забывать и о профессиональной стороне взаимодействия. У каждого дирижёра своя школа, своя манера работы, свой жест. Когда в коллектив приходит дирижёр с другим музыкальным мышлением и иной дирижёрской техникой, музыкантам нужно время, чтобы привыкнуть к нему, научиться чувствовать взаимосвязь между жестом и звучанием. Такое взаимопонимание не возникает мгновенно — оно тоже формируется в процессе совместной работы.
— Но у тебя как раз совпадение с Татарниковым по школе — вы же учились у одного педагога Александра Полищука.
— Да, Татарников проработал в этой должности три года, три сезона, а до этого был приглашённым дирижёром театра. И я считаю, что здесь большая заслуга как руководства НОВАТа, так и его самого — в том, что сейчас происходит такой плавный и естественный переход.
Мы с ним вместе работали в Михайловском театре оперы и балета, затем уже здесь, в НОВАТе, поэтому хорошо знаем профессиональный подход друг друга. На мой взгляд, такая преемственность очень важна и для коллектива, и для театра в целом. Лучше и не придумаешь, я считаю.
Не будет резкой смены курса, которая потенциально могла бы повлиять на качество звучания и идейности в плане театрального репертуара. Мы во многом мыслим в одном направлении, и это позволяет сохранить преемственность, одновременно постепенно развивая собственные идеи.
— Среди руководителей НОВАТА — режиссер Вячеслав Стародубцев, человек из геликоновской семьи, ученик Дмитрия Бертмана, известный как яркая, смелая, неординарная личность, со своим оригинальным видением. Как проходит ваше общение, наверно, у вас много общих тем и задумок?
— Ещё один плюс, ещё одна связь с «Геликоном» (улыбается). У нас есть действительно много общего. С Вячеславом мы познакомились, когда я только в первый раз пришел в Михайловский театр, еще учась в консерватории. Тогда я был ассистентом Татарникова на «Свадьбе Фигаро», постановку которой осуществлял Вячеслав Стародубцев. С тех пор мы так или иначе постоянно пересекались и взаимодействовали.
Из последних совместных проектов — приглашение в Экспертный совет премии «Онегин» в 2025 году, когда мы вместе прослушивали номинантов. Поэтому наше профессиональное общение уже давно сложилось, мы хорошо понимаем друг друга.
Кроме того, нас объединяет ещё одна важная вещь: оба мы прошли школу Дмитрия Бертмана в «Геликоне». Это определённый профессиональный опыт и театральное мышление, которые во многом нас сближают. Думаю, у нас действительно много общего в понимании театра и творческих задач. И я считаю, что для НОВАТа это очень хорошо — когда руководители могут говорить на одном профессиональном языке и двигаться в одном направлении.
Что касается планов, то да, нас ждёт большая премьера. В конце этого сезона начнутся постановочные репетиции, а в начале следующего, сезона 2027/2028, мы представим нашу совместную работу. Этот проект был запланирован заранее.
И что особенно интересно, несмотря на то что мы с Вячеславом знакомы уже много лет и неоднократно пересекались в профессиональной жизни, это будет наше первое полноценное сотрудничество на большой сцене — в масштабном спектакле, где он выступит режиссёром-постановщиком, а я — дирижёром-постановщиком. Я уже предвкушаю это.
— Как музыкальному руководителю театра вместе с дирекцией и руководителями творческих коллективов тебе придется участвовать в стратегическом планировании, выстраивании музыкальной стратегии и формировании репертуара на будущие сезоны. Сложилось ли у тебя в голове некое представление, что нужно Новосибирскому театру или пока рановато об этом говорить?
— Да, определённое понимание уже сложилось. Я смотрю на репертуар театра и вижу, насколько огромным он был исторически. Он настолько обширен, что я до сих пор нахожусь в процессе его изучения. И хотя репертуарная политика в предыдущие годы велась хорошо — и Вячеславом Стародубцевым, и Михаилом Татарниковым, — сегодня я вижу необходимость в его серьёзном расширении.
Если обратиться к истории театра, то прежде всего обращает на себя внимание огромное количество премьер — спектаклей, которые впервые исполнялись именно на этой сцене. Кроме того, это театр с особой историей: он открылся 12 мая 1945 года, сразу после Победы, и назывался Театром Победы. Это огромное здание, прекрасное и поражающее своим масштабом и архитектурой — советской архитектурой в её лучших проявлениях.
Мне кажется, всё это должно находить отражение и в репертуаре. Здесь обязательно должны звучать советские и российские композиторы — Шостакович и Прокофьев, чьё творчество сегодня представлено в театре не так широко, как хотелось бы. Сейчас идут балеты Прокофьева «Ромео и Джульетта» и «Золушка», совсем недавно в Камерном зале была поставлена его опера «Маддалена». А вот опер Шостаковича в репертуаре, к сожалению, сейчас нет, хотя раньше исполнялись практически все его оперы. Я убеждён, что произведения Шостаковича, Прокофьева и Стравинского должны звучать на этой сцене. В этом направлении мы обязательно будем работать и пополнять репертуар.
Я считаю, что это во многом соответствует самому стилю театра — его архитектуре, истории, тому времени и культурному контексту, в котором он был основан. И даже если не говорить о нашем великом музыкальном наследии, которое само по себе должно сохраняться и исполняться, это произведения, звучащие в крупнейших театрах страны.
Ещё одно важнейшее направление — русская оперная классика. Прежде всего это масштабные оперные полотна Мусоргского: его произведения раньше шли в театре, но сейчас в репертуаре не представлены. То же касается Римского-Корсакова: он представлен, но, на мой взгляд, его творчество должно быть отражено гораздо шире.
Разумеется, всё это рассчитано на годы вперёд: речь идёт об огромном количестве материала. Но работу в этом направлении мы намерены начинать уже сейчас и достаточно активно.
— Сколько человек входит в штат оркестра?
— Не назову сейчас цифру, но где-то полтора состава. Полностью двух составов, так, чтобы музыканты менялись, не наберётся, поэтому все работают очень много. В этом тоже будет сложность в плане расширения репертуара.
— А есть возможность увеличить состав оркестра, или бюджет ограничен?
— Надеюсь, будет. Ну, как и везде. Пока это на уровне моего внутреннего желания, будем над этим работать. Это было бы здорово.
— Планируешь ли ты симфонические проекты, свои собственные абонементы, как это сейчас принято во многих театрах? Например, встречи с главным дирижёром, симфонические концерты и так далее?
— Да, безусловно. Сейчас я пока не могу точно сказать, как именно это будет организовано и как будет называться, но симфонические программы будут — это совершенно точно!
Во-первых, я сам очень давно об этом мечтал. Во-вторых, театр уже имеет опыт такой деятельности: симфонические программы были в репертуаре и при Юровском, и при Татарникове, а до этого — при Курентзисе. Сейчас большие симфонические концерты проходят примерно два раза за сезон.
Я думаю о том, чтобы развивать это направление не только за счёт симфонических концертов, но и, возможно, концертных или semi-stage постановок. Такой формат позволил бы нам существенно расширить репертуар. Ведь полноценная сценическая постановка требует большого бюджета и значительного времени на подготовку. А промежуточный формат — концертное исполнение или постановка с элементами сценического действия — даёт возможность знакомить сибирскую публику с новой музыкой, в том числе с произведениями, которые, возможно, ещё никогда здесь не исполнялись.
Это очень ценный опыт для всех участников. Для музыкантов оркестра — возможность работать над новым материалом и профессионально расти, для певцов — расширять свой репертуар и открывать новые стороны своего мастерства. И, конечно, это способствует развитию самой публики, позволяет ей знакомиться с музыкой, которая не всегда попадает в афишу больших сценических постановок.
— Каким бы тебе хотелось видеть баланс оперной и симфонической музыки в твоей творческой жизни? Какой репертуар ближе тебе лично?
— В принципе, мне всё-таки ближе симфоническая музыка. Там я плаваю, летаю с ещё большим удовольствием! Хотя оперу я очень люблю. Обожаю оперу! И балет тоже. Вообще, я люблю всё — поэтому не хотелось бы, чтобы сейчас кто-нибудь обиделся. (смеётся).
Но если говорить серьёзно, в симфонической музыке я чувствую себя, пожалуй, немного свободнее. Там у меня возникает особенно близкий контакт с оркестром: можно гораздо подробнее работать с группами, тембрами, инструментами, с каждым музыкантом. Это совершенно особенное удовольствие.
Хотя, подозреваю, что большинство дирижёров ответили бы примерно так же. (улыбается). Но я знаю и тех, кто совершенно искренне предпочитает оперу. Так что здесь, наверное, всё зависит от того, где у кого душа поёт — в оркестровой яме или за кулисами!
— А что бы тебе хотелось исполнить, мечта такая, из симфонической музыки?
— 30 октября в НОВАТе Михаил Татарников исполнил Восьмую симфонию Малера. Моей мечтой тоже всегда была Восьмая симфония. Ну, и Вторая.
— Кстати, это симфонии, в которых есть голоса певцов.
— Вот тут-то я и спалился! (смеётся). На самом деле я очень люблю оперу. При всём том, что звучание симфонического оркестра — это, пожалуй, самое потрясающее и яркое из всего, что вообще может воспринимать человеческий слух. Это невероятное богатство тембров, красок, возможностей!
Но когда во всё это великолепие вплетается живой человеческий голос, происходит что-то совершенно особенное. Это очень трогает. Наверное, именно в этом для меня и заключается особая магия оперы: соединение грандиозного оркестрового звучания с человеческим голосом, который способен передать то, что порой невозможно выразить никакими другими средствами.
— Как дирижер-постановщик оперных спектаклей ты уже «набил руку». А что с балетными? Ставил или собираешься поставить, ведь НОВАТ — это не только опера, но и балет?
— Балетный репертуар у меня сейчас тоже активно расширяется. В принципе, в балете я активно — два года. Когда я возобновил сотрудничество с Михайловским театром и начал работать с НОВАТом, мой балетный репертуар стал довольно быстро пополняться.
Если говорить о постановочном опыте, то пока в моём багаже один балет — «Чиполлино» А. Хачатуряна в НОВАТе. Это было не просто возобновление спектакля: мы полностью обновили сценографию, костюмы и хореографию. Я выступил музыкальным руководителем этой постановки.
Разумеется, балетные премьеры тоже планируются. Уже есть несколько интересных названий, которые мы хотели бы либо возобновить, либо поставить впервые. Это направление меня очень привлекает, потому что, на мой взгляд, балет в определённом смысле ближе к симфонической музыке.
В балете у дирижёра гораздо более непосредственный контакт с оркестром, и мы не настолько зависим от того, что происходит на сцене. Хотя, конечно, зависимость есть и здесь, просто взаимодействие устроено несколько иначе. В балетном спектакле основные моменты — темпы, паузы, остановки, так называемые зависания — заранее достаточно подробно обговариваются. А во время спектакля основное взаимодействие идёт уже с оркестром.
В опере всё гораздо менее предсказуемо — и именно в этом её особая прелесть. Со сцены постоянно идёт живой диалог, и дирижёру необходимо удерживать контакт со всеми певцами. Сколько бы постановочных репетиций ни было, непосредственно во время спектакля каждый раз заново рождается живая музыкально-драматическая ткань.
Ты никогда не знаешь до конца, как солист поведёт себя в конкретный вечер. И я говорю сейчас не о том, что он может что-то забыть или изменить темп, хотя и такое, конечно, случается. Просто солист на сцене — прежде всего актёр, он проживает свою роль, и это неизбежно влияет на музыкальное исполнение: на ритмику, на артикуляцию, на произнесение слова. Оркестр и дирижёр должны очень чутко реагировать на всё происходящее.
Поэтому даже спектакли одного и того же блока никогда не бывают абсолютно одинаковыми. В опере каждый вечер возникает своя неповторимая интонация, а в балете, при всей сложности взаимодействия со сценой, музыкальная конструкция, как правило, гораздо более определённа.
— За шесть лет в «Геликоне» ты успел столько, сколько другие за всю жизнь не успевают. В твоем дирижерском багаже — порядка 30 опер, и репертуар «Геликона» с тобой связан очень плотно. Продолжится ли это сотрудничество и как ты это видишь?
— Сразу скажу, что продолжится. Технически это выглядит так, что я ухожу на постоянное сотрудничество в НОВАТ, что естественно, потому что это должность руководящая, а здесь остаюсь как совместитель, но сотрудничество продолжится, и я планирую оставить себе основную массу всех своих блоков репертуарных спектаклей.
Естественно, какие-то изменения в графике возможны: в Новосибирске я буду очень нужен театру, это большая организация, где предстоит решать множество задач. Поэтому полностью исключать определённые потери в репертуаре нельзя. Но я рассчитываю продолжать приезжать сюда и дирижировать примерно 70 процентами тех спектаклей, которые были в моём репертуаре прежде. До конца этого сезона у нас запланированы «Черевички», «Норма» и «Иоланта».
— Как ты воспринимаешь Новосибирск, что тебе интересно в этом городе? Есть какие-то любимые места, куда тебе приятно выбираться?
— Да, есть несколько любимых мест! (улыбается). В Новосибирске я уже провёл довольно много времени и, к счастью, успел не только поработать, но и погулять.
Вообще, я очень люблю мегаполисы. Сейчас мы с большим удовольствием переехали в центр Москвы: жить в постоянном движении — это совершенно моё. И, кстати, Новосибирск в этом смысле мне тоже очень близок. Сейчас я уже переехал туда, нашёл прекрасную квартиру в хорошем районе и постепенно привыкаю к новому ритму жизни. Мне очень нравится и сам город, и своя особая атмосфера Сибири!
Но при всей любви к большим городам я не меньше люблю природу. У нас есть загородный дом под Великим Новгородом, и именно там я по-настоящему отдыхаю.
Поэтому одно из моих любимых мест в Новосибирске — Академгородок и окрестности Обского моря. Я бывал там в том числе и летом. Природа потрясающая, совершенно особенная, очень непохожая на нашу. Ещё мне очень нравится Заельцовский парк — удивительное место.
И, конечно, нельзя не упомянуть Новосибирский зоопарк. Многие называют его лучшим в России. Он расположен на огромной территории лесопарка, и это действительно редкость: животные находятся в пространстве, которое во многом напоминает их естественную среду обитания.
Если говорить о самом городе, мне очень нравится район Тихого центра. Он находится по другую сторону Красного проспекта. Там тихие улочки, совершенно разная архитектура: сталинские дома, красивые деревянные постройки с резными деталями. Очень приятно просто гулять и рассматривать всё вокруг.
Ну и, конечно, самое сердце города — НОВАТ. Это не просто театр, а настоящая достопримечательность и один из главных символов Новосибирска. И меня, разумеется, не может не радовать, что я буду работать именно в таком месте.
Я всё время наблюдаю, какая жизнь кипит вокруг театра: молодёжь гуляет, снимает тиктоки и видео, люди фотографируются, проводят свадебные фотосессии. Получается, что театр — это не только место, куда приходят на спектакли, но и настоящая точка притяжения для горожан. И мне очень нравится эта живая атмосфера!
— Огромный минус, конечно — это удаленность Новосибирска от Москвы или Петербурга, а с авиатранспортом у нас сейчас большие проблемы. Перелеты сжирают время, плюс перманентный риск задержек или отмены рейсов. Чем ты занимаешься в эти вынужденные временные провалы?
— На самом деле, здесь особо выбирать не приходится: чаще всего я летаю ночью. Вылетаю из Москвы вечером, провожу ночь в самолёте и прилетаю в Новосибирск прямо к репетиции. Для меня это уже довольно привычная практика. Конечно, такой режим очень тяжёлый, изматывающий, зато с точки зрения расписания удобный: не приходится терять целый день на дорогу.
Обратно всё немного иначе: вылетаю утром и прилетаю тоже утром. Разница во времени между городами — четыре часа, а сам перелёт занимает примерно столько же.
В самолёте я стараюсь совмещать сон и работу: половину времени сплю, половину занимаюсь. У дирижёра всегда найдётся что-то, что не успел доучить, досмотреть или дополнительно изучить. Можно заранее скачать записи, взять с собой партитуры и продолжить работу прямо в полёте. Самолёт в этом смысле превращается в такой небольшой передвижной кабинет (улыбается).
Единственное, за чем действительно нужно следить, — это собственные силы и здоровье. Важно вовремя понимать, когда нужно всё-таки поспать. Дома Маша (моя жена) всегда следит за этим и прекрасно чувствует момент, когда мне уже пора закрыть партитуру. Причём, как правило, чувствует она его гораздо раньше, чем я сам. Так что дома у меня есть свой персональный менеджер по режиму труда и отдыха. А вот в самолёте приходится самому брать на себя эту ответственную функцию — и, честно говоря, не всегда успешно.
— Ну, для этого есть Мытно под Великим Новгородом, где ты восстанавливаешься.
— Да. Или Обское море.
— Скажи честно, о чем ты сейчас мечтаешь? Такое простое человеческое желание?
— Поспать! (смеётся) Если честно, в последнее время это действительно моя главная мечта. Так получилось, что последний месяц спать удаётся совсем немного. В «Геликоне» у меня с самого начала сезона традиционно большой репертуар, много моих спектаклей. А сейчас к этому добавилась новая постановка «Нормы», в которой я тоже участвую, параллельно идёт большая работа с НОВАТом, плюс другие приглашения. В общем, график получился довольно насыщенным.
Но ничего, я уже предусмотрел возможность немного отдохнуть — посплю в самолёте.
Беседовала Ирина Шымчак