В Мариинском театре показали новинки.
Премьера одноактного балета «Хороводы» на музыку Родиона Щедрина прошла перед показом оперы Моцарта «Идоменей, царь Критский». По художественным итогам танец начал и выиграл.
Музыка «Хороводов», отнюдь не балетная, а концертная, была написана по японскому заказу. Заказчик хотел что-то в «русском духе», Щедрин и сочинил, причем без единой цитаты из фольклора. Зато насытил партитуру массой экзотических звучаний и включил в состав оркестра… что только не включил. Сам жанр концерта предполагает соревнование музыкальных инструментов, причем в лидеры может выйти любой из них. В музыке одночастного концерта сами инструменты ведут самозабвенные хороводы.
Тембры и оркестровка так оригинальны и неожиданны, что буклет театра почти захлебывается в перечислениях. Флейты издают скользящий свист, скрипки зудят по-комариному и стучат смычками, контрабасы взлетают в третью октаву, трубы голосят, кларнеты причитают… А ведь есть и клавесин как гусли, и «два с лишним десятка инструментов из дерева, металла, стекла», включая бокалы для шампанского. Плюс истинно русский инструмент — бамбуковые брусочки.
Валерий Гергиев, который любит музыку Щедрина, все это озвучил с вниманием к сути. У Гергиева «русский дух» знает толк в самовнушении, по принципу «долго запрягает — быстро едет». Правда, предполагаемой бесшабашности, на которую сделал упор и хореограф, в грамотном, но сдержанном оркестре не оказалось. На сцене азарта было больше, чем в оркестровой яме.
Самодуров отменно работает с танцем, как работал Баланчин: у него нет историй, нет сюжета, но всегда образуется смысл. Частично он просматривается в сложных конфигурациях фигур на сцене, что-то привносят артисты, влагающие подспудные отношения в танец. Они так привыкли. И в конце концов, не зря Самодуров цитировал того же мистера Би, который сказал: если на сцене мужчина и женщина, уже есть содержание.
При желании можно рассматривать «Хороводы» как реинкарнацию «Весны священной», только без ужасов первобытной мистики. Но есть человеческий круг, пусть не сакральный, но точно не ведомый разумом, то есть балет Самодурова тоже про коллективность. И есть свои тотемы, выходцы из круга, из толпы, вливающиеся в нее обратно и вновь выходящие. Хотя в целом опус посвящен кордебалету.
Самодуров очень музыкален: острота оркестровых тем отдается остротой линий и поз, короткие мотивы воплощены в емких комбинациях, но если музыка длится, то и мотив танца тоже. Сочетания и наложения разных темпов и метров, ключевые в «Хороводах», зеркально сверкают в пластике, в сценической асимметрии танцующих и разных танцевальных скоростях групп в один момент времени. Для хореографа это «музыка-оборотень», мигрирующая от патриархального к дикому джазу.
Самодуров выступил и сценографом, устроив на сцене нечто вроде альпийского луга, с зеленой травой выше крыши. Сквозь громадные стебли люди вбегают, убегают, снова вбегают, и это непредсказуемо. Костюмы, опять-таки от Самодурова, юбчонки, штаны и футболки лилового, зеленого, серого и коричневого оттенков, они так же манки, как звуки музыки.
В этой дискотеке на природе классические ноги привычно выбрасывали гран батманы, плели заноски, петляли в па-де-бурре, проделывали лихие вращения, в иной раз — размеренно шаркали. Или вызывающе втыкали в пол концы пуантов. Девушки прыгали в серии «развесистых» па-де-ша, мальчики выстреливали двойные кабриоли, и все уравновешивалось шаловливыми свободными руками.
Вот ладони партнера кладутся на темечко партнерши, и она послушна. Вот руки распахиваются настежь в избытке чувств, а грудь при этом колесом, и удалое тело порывисто рвется вперед. Бывает, что артисты долго подпрыгивают на месте или приседают по «простецкой» второй позиции. Изящество и вульгарность — неразделимые признаки этого действия, где безымянные герои похожи на жеребят или щенков. Танцует всё – плечи, голова, даже прически. Бедра то классически собраны, формируя вертикаль, то лихо «отклячены». Ладони сжимаются в кулаки и мелко трясутся, точно не оркестр выдает треск, щелканье и шуршание, а звучит нечто шершавое и шелестящее, спрятанное в человеческих руках.
Спектакль визуально – и музыкально — выглядит как сеанс транса. Сперва почти сонное царство, восход, время раскачки, тихая проба телесности, потом эмоциональный всплеск, вакханалия, массовое и личное в азарте, «страдания и причитания», игрища и переплясы. И наконец, постепенный отходняк, затихание, закат, отголоски былого буйства, утомление и уход в покой, упадок сил и «похмелье», мечтательная заторможенность.
Настоящий хоровод образуется ближе к финалу. И распадается на огрызки и ошметки, затихая как бы вдалеке. Одни участники уносятся вдаль, другие отстают, третьи топчутся на месте. Танец как вихрь, неравномерно пронесся и неравномерно затих. Как инструменты в оркестре Щедрина.
Это Самодуров показал очень хорошо. Труппа ему всемерно помогала. Хореограф поставил ей задачу впасть в коллективное бессознательное, отключить головы и тем создать апофеоз бездумия, азарт всеохватности. Любопытно видеть, как балерины и танцовщики вычленяют из балетного академизма его оргиастическую часть. То начало, что есть во всяком танце. Разница лишь в телесных акцентах, что подчеркнуть, а что затушевать. Когда в энергии танца спадет налет цивилизации, начнется спонтанный триумф растворения в скорости и динамике.
Перевоплотиться из солиста в вихрь на выбросах энергии непросто. Но можно. Упомяну лишь некоторых: Елена Свинко, Дарья Иванова, Рома Гуделев, Ярослав Байбордин, Александра Хитеева, Алиса Баринова, Максим Изместьев и Роман Малышев. Свою задачу они выполняли с серьезным юмором. Солист или первый парень на деревне? Солистка или краса села? Воробей или орел? Танцуют или наворачивают? Все вместе. Девушки похожи на Бабу-Ягу и на Василису Прекрасную одновременно, парни сочетают приметы Ивана Царевича и Ивана-дурака. Ну, в сказках это одно и то же лицо.
На следующий день в той же Мариинке-2 давали моцартовского «Идоменея, царя Критского». Это история о том, как опрометчивы и страшны бывают наши обещания. Вот древний царь Идоменей, плывя домой из Трои на корабле, чтобы умилостивить гневного Посейдона, обещал принести ему в жертву первого встреченного на берегу человека, а человеком оказался его сын Идамант. Что делать? А тут еще любовь, в том числе безответная. Но в итоге грозный бог сжалится, и всё кончится свадьбой хороших людей.
Если в «Хороводах» можно было и любоваться, и думать, то тут только любоваться. Или, скорее, «любоваться». Причем любители комиксов окажутся в явном преимуществе. Костюмы сделаны «как из музея», яркие, свежераскрашенные. Золотой плащ царя словно из фольги. Сценография пестрила отвлекающими от музыки и пения экранными суперэффектами (режиссер мультимедиа Глеб Фильштинский, видеохудожник Игорь Домашкевич), от которых кровь стыла в жилах.
Все тут гигантское, дворцы — так с гору Олимп, колонны – как статуи египетских фараонов. Вот вам и маленький Крит. Кстати, дворцы и колонны совершенно из другой эпохи, более поздней, чем времена Троянской войны. И почему-то изначально руинированные, хотя в античности строили на славу, а поздние разрушительные времена во времена Трои еще не наступили. Видимо, авторы вспоминали Гюбера Робера, писавшего — при жизни Моцарта — модные тогда серии картин с руинами. Или так играли в оперу барокко. Или знают только Парфенон. Дым, огонь, цунами, молнии — все на месте, все мечется и скачет, и явно от ИИ.
А исполинский спрут на заднике! Желтоглазое чудище, насланное богом моря на всех подряд, но в наказание Идоменею, не отдавшему сына в жертву. Оно, извиваясь, наглядно оплетает весь мир, отчего постановка отдает не трагедией рока, а детскими страшилками. Таковы ныне «барочные» эффекты, что поделать. А также так называемая «популярная Греция», где все свалено в визуальную кучу.
А кто не знает античных мифов, тем по ходу действия устроен ликбез такой силы, что отбивает желание учиться. Пересказ событий на экранах (а ведь есть еще и русские титры!), а также, что совсем забавно, письменное повторение пройденного (вот в предыдущем акте было…) жег глаголом снова и снова. Как будто зрители – недоумки, которым нужно вдалбливать неоднократно.
«Краткое содержание предыдущих серий», хохотал народ в антракте. Да и в зале много смеялись. И это в драме оперы-сериа! Где, дорогие авторы спектакля, ваше чувство меры? Зато буклет «Идоменея» толковый, с разбором моцартовских арий и интересной информацией об античности. И если выбирать между чтением буклета и правильной, но лишающей публику собственного воображения информацией с экрана о том, что «Идоменей привык вершить судьбы подчиненных и заключать сделки с вышестоящими», а «Идамант… мечтает о подвигах и привык мыслить по-человечески, а не политически», – я выберу буклет. Там дана необходимая история вопроса. А разбираться в том, кто к чему привык – за зрителем, по ходу спектакля.
Западный музыковед написал об этой опере: она
«затрагивает темы «любви, радости, физического и духовного удовлетворения, стоицизма, героической решимости; экстаза самопожертвования, ужасов безумия, мучительной дилеммы правителя, оказавшегося в ловушке последствий своих действий, массовой истерии, паники перед лицом неизвестной беды, перерастающей в благоговение перед еще более ужасным фактом, странного покоя, который может последовать за сильной скорбью, бесконечной нежности последнего прощания отца с сыном».
Но для идей по поводу Моцарта у режиссера Романа Кочержевского места не осталось. Всё забрали тотальный мультфильм с бурно «летающими» картинками а-ля компьютерная игра (местами — под античную вазопись) и избыточный словесный комментарий. Нет, иногда герои встают на колени или поют лежа. В рамках «живых картин». Динамику дает и движение части сцены вверх-вниз. Даже странно, что эту механику в МТ редко используют.
А по линии «слушать»… Молодой Моцарт, даже сокращенный, сам по себе дает столько, что и не снилось нашим мудрецам, то есть оркестру под управлением Гургена Петросяна. Всё у него звучало правильно и не более того. Нет, менее: сухо, скучно, выхолощено и тривиально. Но петь громкостью не мешали. Из услышанных мною солистов лишь Екатерина Савинкова (троянская царевна Илия, влюбленная пленница) может считаться моцартовской певицей, прочие пели как обычно, без различия стилей. И не всегда ясным голосом и без неточной интонации. Зато спрут зловеще шевелил длиннющими щупальцами. Что еще надо?
Майя Крылова