Концертный зал имени Чайковского предоставил сцену для оперы Россини.
По-хорошему надо было сперва показать «Итальянку в Алжире», а потом уже позже созданного «Турка в Италии». Ибо эти оперы, в некотором смысле, почти как зеркальные отражения. Но так получилось, что «Турок» в этом сезоне вошел в абонемент «Звезды мировой оперной сцены».
Он, по понятным причинам, короткий и состоит из двух концертных исполнений — оперы Россини и декабрьского «Вертера» Массне. Обоим названиям, как, видимо, приезду на «Турка» действительно оперных звезд (и просто отличных европейских певцов) Москва обязана Дмитрию Корчаку. На Россини он выступил как дирижер, «Вертера» намерен спеть.
Конечно, хотелось бы, чтобы «Турок» в КЗЧ по линии оркестра прозвучал менее «плотно» и более «прозрачно», и чтобы солистам не приходилось периодически кричать, пытаясь пробиться сквозь громкий оркестр (Московский государственный академический симфонический). Но соло трубы в увертюре прозвучало почти программно: труба активно зовет в оперу.
В реально международном кастинге, где пели именно россиниевские голоса, было лишь одно слабое звено. Понятно, что турки и цыгане требуют участия хора (в данном случае им был Академический Большой хор «Мастера хорового пения» телерадиоцентра Орфей). А речитативы – хаммерклавира (Михаил Коршунов). Что касается «ансамблевой точности и стремительности действия», это, в общем и целом, было у оркестра в наличии.
Либретто «Турка» для начала 19-го века и для Россини не совсем стандартно: комедия положений уживается с театром представления, отчего традиционная оперная «туретчина», осколок 18-го века, приобретает неожиданно новаторский привкус.
Лирико-комические события в большой степени происходят не сами по себе, но и с подачи поэта Проздочимо, в гуще творческого кризиса ищущего новый сюжет для пьесы. Он находит его в жизни, на морском берегу, где обосновался цыганский табор. В Италию прибывает турецкий корабль с принцем Селимом, который немедленно раздваивается в любовных чувствах. Он ухаживает за ветреной итальянкой, чужой женой Фьориллой, но не забывает и о прежней возлюбленной Заиде, которую, конечно же, судьба — в виде участницы табора и местной гадалки – принесла в те же края.
Имеется ревнивый муж дон Джеронимо и местный ухажер Фьориллы – Нарчизо. Они ведут себя не идеально по отношению к интриге пьесы Проздочимо, поэтому поэт вмешивается в поступки живых персонажей.
Кульминация (и путаница) наступает на маскараде с переодеваниями. В итоге легкомысленная жена раскаивается, любящий муж ее прощает, местный ухажер остается с носом, турок уезжает на родину с Заидой, а поэт весьма доволен новым сочинением. «Глупый муж, неверная жена – ничего не может быть лучше».
Вечер в Филармонии по линии вокала был полон истинно россиниевского легкомысленного веселья. Признанный в мире исполнитель партии Селима Эрвин Шротт покорил ярким комедийным даром, и не знаешь, что смешнее, игра его бас-баритона или артистические ужимки.
Турок у Россини совершенно условный, конечно, и Шротт это подчеркивает. Такой загорелый плейбой в солнечных очках и с чашкой кофе в руках, в образе мужского эротического кокетства, прямой родственник Дон Жуана. А пюпитры для нот он использует как средство драки.
Только хвалебные слова можно адресовать двум итальянским певцам – Джорджио Каодуро (дон Джеронимо, комический муж-ревнивец) и Маттео Манчини (манипулятор Проздочимо). В 2026 году Манчини дебютировал в «Турке в Италии» на Глайндборнском фестивале. Оба солиста прошли через Академию Россини в Пезаро и знают все тонкости россиниевского пения. Какие были скороговорки! Да и ансамбли тоже.
Российское меццо Лора Григорьева (Заида), сейчас стремительно делающая международную карьеру, показала ровность пения, вкупе с глубиной и высотой легкого, подвижного и лукавого голоса. Рузиль Гатин (Нарчизо), с некой «металлической» патиной в тембре («спинтовость», шептались знатоки) , спел так, что говорящее имя персонажа – Нарцисс — уморительно заиграло вокальными и актерскими красками. Уверена, что и в Японии, где певец недавно исполнил ту же партию, у него был успех.
И только Елена Галицкая (Фьорилла) не справилась ни с колоратурами, ни с верхами, ни с россиниевским легато, ни с дыханием. Увы. Из недавних впечатлений по ходу дела вспоминалась Ольга Перетятько в этой сложнейшей партии. Воспоминания еще более снизили впечатление от нынешней Фьориллы.
Хотелось бы, конечно, больше Россини в московских афишах, но это сейчас мечты и грезы. Как пел Нарчизо, «у жизни на нас свои планы». Так что примем этот филармонический проект с благодарностью.
И понятно часто цитируемое восхищение Стендаля: «Мыслимо ли соединить в одно столько легкости, столько веселья, столько блестящей грации, в передаче которой никто не может сравниться с Пезарским лебедем? Это похоже на рафаэлевские арабески в лоджиях Ватикана».
Майя Крылова