Элеонора Макарова: «Энергия – это мой девиз»

Интервью с Элеонорой Макаровой, солисткой Московского академического Музыкального театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко и приглашенной солисткой Большого театра, о ее педагогах и премьерах – «Орлеанской деве», «Андре Шенье», «Паяцах» и других.

– Вы родились в Крыму…

– Да, я из Крыма, и первые годы моей жизни прошли в селе Останино между Керчью и Феодосией. Там потрясающая природа. У нас был большой дом, сад, огород.

Детство свое я вспоминаю как очень счастливое время. Особенно мою бабушку. Она – забота и нежность. Хлопотунья, которая вечно в движении. Удивительное сочетание силы и хрупкости. Колыбельные она мне пела нестандартные: «А я и не знал, что любовь может быть жестокой…» То есть, по сути, с Филиппа Бедросовича началось мое знакомство с музыкой. (Улыбается.)

Вообще у меня просто замечательная семья! Они всегда поддерживают меня во всем. Моя мамочка – мой самый лучший друг. Сейчас они живут ближе к морю, в Щелкино – я обожаю этот город и каждое лето туда приезжаю.

– Как начались ваши занятия музыкой?

– В Останино есть огромный дом культуры, большая библиотека. В первом классе я ходила туда в музыкальный кружок, мы учили песенку «Выглянуло солнышко», педагог – Александр Федорович Брагунцов играл на аккордеоне, а я пела. Тогда я не знала о трудностях и ответственности: в зале много людей, меня объявляют, и я так смело выхожу, просто отчаянно, ничего не боясь, у меня в руках микрофон, у него – аккордеон… Сейчас, когда я пересматриваю запись, это так трогательно – душа открыта, такая чистота, это прекрасно!

Музыкальной школы в Останино не было, и меня возили в соседний поселок Ленино. У меня там был педагог по хору – Галина Анатольевна Булава, занятия с которой я помню осознанно. Тогда я начала петь сольно, участвовать в конкурсах со своим концертмейстером Ольгой Николаевной Кравченко. И сейчас наизусть помню песенку, которую пела на своем первом конкурсе «Ялтинские каникулы»: «В шапке белоснежной, в легком пиджаке стоит в лесу подснежник на одной ноге».

Потом, посреди года в 5-м классе, родители приняли решение перевести меня в Лицей искусств в Керчь. Так решилась моя музыкальная судьба: я встретила любимого педагога – Елену Николаевну Жаворонко (ее совсем недавно не стало, в прошлом ноябре ей было бы 63). Я хочу, чтобы это имя знали. Елена Николаевна стала мне не только педагогом, но и другом. Я вообще считаю, что педагог – это дар. Она любила нас и свою работу, и могла научить любого.

– Разве можно научить любого?

– Знаете, она могла. У кого-то больше способностей, у кого-то меньше, и я слышала, как человек практически из ничего начинал петь. Не все в конечном итоге связали жизнь с музыкой, но все были хорошо научены. Елена Николаевна была пианисткой и дирижером, преподавала академический и эстрадный вокал, вела вокальный ансамбль – это было красиво, созвучно. Я пела и вторым голосом, и первым – она учила нас слушать. Она была очень требовательной, строгой, занималась досконально, каждая нота была выверена.

Когда я начала у нее учиться, я ее боялась, даже просила маму забрать меня. Тогда мы еще не понимали, что она воспитывала в нас характер и трудолюбие. Мы ведь были детьми, понимаете? И она действительно ставила голоса, слышала краски, тембр каждого. Я ей очень благодарна: все, что у меня в голосе есть, мой тембр – индивидуальность, основа – от нее.

Базой у меня был академический вокал, но я пела и эстраду. После 5-7 уроков в лицее был обед, а потом я бежала в школу, мы до ночи занимались, а ночью делали уроки. Мы ездили на конкурсы, выступали, а потом Елена Николаевна стала убеждать меня: «Эля, тебе нужно поступать в Москву».

После 9 класса я поехала поступать. Мои родители меня поддержали. Когда я поступила в Гнесинское училище, мы перестали заниматься с Еленой Николаевной, но постоянно поддерживали общение, я отправляла ей свои записи, советовалась, не только по музыкальным вопросам. Мне ее очень не хватает. Не было ни дня, чтобы я не вспоминала о ней.

– Как вы воспринимаете период, связанный с училищем?

– Я ощущаю его как промежуточный – в то время я не понимала, буду ли работать в театре, и что вообще будет дальше. В Гнесинке я училась на платном отделении, что, конечно, было обидно. Я понимаю, сколько моим родителям пришлось вложить в меня сил. За это я им бесконечно благодарна.

Моим первым педагогом в училище была Мария Петровна Максакова (признана в России иноагентом — прим. ред.). Я очень рада, что была в ее классе, энергетически она легкая, лучезарная. Хоть и занятия наши происходили редко, к своим студентам она всегда относилась хорошо, всех всегда звала к себе домой (мы шагали всей гурьбой из Гнесинки в ее квартиру у Белого дома), это было почти семейное общение. Она была родной, человечной, а для меня это в педагоге тоже важно.

Вообще она преподавала в Академии Гнесиных, и я попала к ней по счастливой случайности – весь мой курс на тот момент уже распределили к педагогам из училища, а мне не хватило (есть такая практика, что иногда распределяют к педагогам в Академию). Она не хотела меня брать, у нее был полный класс из взрослых студенток, но, как она рассказывала позже: «Услышав тебя, не могла не взять». Это было безумно приятно слышать!

Она развивала меня мягко, не меняя тот фундамент, который был, подсказывала много интересных упражнений. У Марии Петровны очень хорошая школа, она занималась у потрясающих певцов, музыкантов и всегда делилась этим с нами. Вспоминаю это время с огромной радостью! У нее я училась полтора курса, а потом попала в класс к Ольге Ивановне Дементьевой, авторитетному педагогу. У нее хороший класс, мы очень насыщенно занимались.

После окончания училища я брала частные уроки, но мне не подошла школа: появились странные ощущения, неуверенность, как будто я пою неполным звуком, тембр мой весь куда-то ушел. В марте 2020 года в Москву приехала Елена Николаевна. (Она приезжала на лечение, 6 лет боролась с раком, какая это была сила духа, никогда не сдаваться! Она умела все видеть через призму позитива! Я не всегда так могу.) Она послушала меня и сказала (как сейчас помню): «Горшкова (на тот момент я еще была Горшковой), как ты собралась поступать в консерваторию, когда половина твоего голоса просто исчезла? Нужно что-то делать».

Мы занимались месяца полтора-два, заново выстраивали голос, каждую ноту, вспоминая, как это было раньше. Сколько она смогла сделать, столько и сделала.

Во время вступительных экзаменов в консерваторию мама и Елена Николаевна были со мной. (Их обеих зовут Елена Николаевна. Одна – дома, другая – в школе, шутили мы на эту тему.) Помню их обеих у памятника Петру Ильичу Чайковскому. Это был 2020 год: началась пандемия, и прослушивание сразу было в БЗК, который тогда казался мне огромным (сейчас уже не кажется таким большим). Я пела арию Лиу (прошел такой слух, что это любимая ария Петра Ильича Скусниченко). Мне показалось, что это было не очень, но меня пропустили во второй тур.

После последнего экзамена, коллоквиума, у памятника Чайковскому мы познакомились с Валерой Макаровым, моим однокурсником и будущим мужем, поделились переживаниями, а когда прощались, пожелали друг другу удачи и на радостях даже обнялись по-дружески. Знаете, я сразу почувствовала, что это мой человек.

– Вы же еще в консерватории поженились?

– Да, в 2022 году, весной, на втором курсе. С Валерой я могу быть собой, открытой, могу довериться ему. Это дорогого стоит. Мы, наверное, чем-то похожи. Он человек эмпатичный, и я его обожаю за то, что он готов всегда помочь всем и всему миру. Мы похожи энергетикой – огненная стихия льва и стрельца, наверное. (Улыбается.) Большое счастье, что мы есть друг у друга, что можем друг друга понимать и поддерживать. Хочешь чем-то поделиться – приходи домой и рассказывай.

– А в чем вы разные?

– Мне кажется, я более терпеливая, сдержанная, он импульсивнее. И вообще, быть женой тенора – это, я вам скажу, тоже профессия. Тенор – особый тип человека. (Улыбается.)

– Как вы попали в класс к Маквале Филимоновне Касрашвили?

– С Марией Петровной Максаковой после ее отъезда из России мы не общались и вообще потеряли связь. А когда встал вопрос о поступлении в консерваторию, бабушка предложила мне обратиться к ней за советом. Я написала ей, и она ответила: «Тебе нужно идти к Маквале Филимоновне <Касрашвили — прим. ред.>». Мария Петровна у нее когда-то занималась.

Она переслала Маквале Филимоновне мою запись из Большого зала Академии имени Гнесиных – арию Марфы «Иван Сергеич, хочешь, в сад пойдем» с народным оркестром – сопроводив ее сообщением, текст которого я помню до сих пор, так это было приятно… В тот момент мне было 19 лет. Маквале Филимоновне понравилась запись: если она поступит, пусть пишет заявление ко мне. Я так и сделала.

– Расскажите о занятиях с ней.

– Маквала Филимоновна – светлый, сильный и добродушный человек. Она всю жизнь в театре, она легенда. В театре много всяких «игр», в которые ты не хочешь ввязываться, но поневоле в них попадаешь… Конкуренция – это трудно, и сохранить человечность в театре – тоже очень трудно. Я горжусь, что могу учиться у такого человека не только вокалу, но и сохранять чувство достоинства. Она спела в театре очень много партий и может рассказать такие вещи, которые другие педагоги не смогли бы. Она много мне дала.

– Как вы пришли в Московский академический Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко?

– Это был май 2023 года. Я училась на третьем курсе консерватории. Мы спели концерт класса вокального ансамбля Евгении Михайловны Арефьевой, и я пришла к ней с зачеткой, чтобы поставить оценку. Вдруг она меня спрашивает: «Эля, скажи, пожалуйста, а не хотела бы ты прослушаться в Театр Станиславского?» – «Конечно, конечно хочу!» Я грезила этим. «Вот номер телефона директора оперной труппы, ты должна ему позвонить, представиться, договориться о прослушивании…»

Когда я сообщила об этом Маквале Филимоновне, она предложила мне прослушаться и в Большом театре. В обоих театрах нужна была певица на партию Татьяны, которая тогда еще не была у меня готова. Я сказала об этом Маквале Филимоновне. Она ответила: «Да, сделаем». Конечно, я очень волновалась: в то время решалась моя судьба. Получится – не получится, где я буду, как буду развиваться?

Письмо Татьяны я выучила, наверное, за две недели, «на белую нитку». Сначала я спела под рояль на основной сцене Театра Станиславского эту сцену и арию Чио-чио-сан “Un bel dì vedremo”. Конечно, у меня был мандраж, я не знала акустику зала… Евгения Михайловна сказала мне, что все звучало хорошо.

Когда я пела, Александр Борисович Титель ходил по залу, смотрел на меня в разных ракурсах. Я думала: почему он ходит? может, что-то не так? (Потом мне сказали, что это хороший признак – если он ходит, значит ему нравится.) Меня допустили до второго тура прослушивания – с оркестром.

В Большом театре на Исторической сцене меня немного позже слушали Людмила Витальевна Таликова, Людмила Ивановна Копанина и Маквала Филимоновна. Я пела арию Фьердилиджи из «Так поступают все женщины» (эту партию я мечтаю спеть!) и сцену у люльки из «Алеко».

Когда я выходила на Историческую сцену, то больше волновалась потому, что в зале сидела Маквала Филимоновна – она знает все твои возможности, твой максимум, и, когда ты выходишь на сцену, нельзя потерять то, что сделано. Аура этого театра, понимание того, кто выходил на эту сцену – все это помогало петь, большое пространство давало ощущение полета, свободы, чувство, что голос можно просто отдать, отпустить. Мне хотелось в первую очередь расслабиться и спеть, как я могу; ничего никому не доказывать, как это иногда бывает – на это нельзя поддаваться. Волнения не было, но все было как в тумане. (Акустика Исторической сцены Большого театра более полетная, чем в Театре Станиславского, у нас она немного глуше. Но почему-то в Театре Станиславского я очень хорошо ощущаю, что я делаю, в нем комфортно петь.)

Выхожу из зала и думаю: как это было? Маквала Филимоновна сказала, что я озвучила зал, очень понравилась. Людмила Витальевна назначила мне второй тур, чтобы послушать Сцену письма, но она задержалась в поездке во Франции. Я спела оркестровое прослушивание в Театр Станиславского, а через два-три дня Александр Борисович вызвал меня на собеседование и спросил, есть ли у меня какие-то обязательства перед Большим театром? На тот момент я выбрала то, что было более реально. Все, что ни делается, к лучшему.

Прослушивание в театр я спела в первых числах июня, а партию Татьяны целиком показала Феликсу Павловичу Коробову в июле. У нас было несколько уроков.

Он давал мне свободу, например, в той же Сцене письма. Я почувствовала, что с Феликсом Павловичем очень приятно работать. Комфортно, легко работать с дирижером на энергетическом подъеме, когда есть ощущение, что он с тобой, что вы «в одной лодке», вы делаете одно дело.

Когда я пою в спектакле, я почти никогда не смотрю на маэстро. У меня есть роль, мы музыкально все сделали, и оба все знаем. Я слышу музыку и слышу, куда он в данный момент ведет оркестр. Конечно, есть какие-то сложные ансамблевые фрагменты, когда, чтобы сойтись, надо смотреть на дирижера.

Правда, в последнее время мне не хватает энергетики людей, с которыми, казалось бы, мы делаем одно дело. Вообще, энергетика, энергия – это мой девиз. Без неё ничего не может быть в нашей творческой профессии – когда ты выходишь на сцену, ты должен отдавать.

– Вы уже сейчас, в 26 лет поете достаточно крепкие партии: Татьяну, Недду, Мадлен, Лизу…

– Я сопрано, и у меня широкий диапазон. Если мне предложили партию, то сначала я как будто окрылена музыкой – хочу! Потом пробую петь какие-то фрагменты. Мне нужно понять, могу ли я ее озвучить, сделать ее красиво музыкально, удобно ли будет эту тесситуру держать на протяжении всего спектакля. Только после этого я соглашаюсь.

Для меня важно посмотреть материал с моим педагогом – Маквалой Филимоновной. Я по-прежнему с ней занимаюсь, чему я очень рада. Мы делаем с ней все мои партии.

В классе ты можешь петь все, что угодно, но многое становится по-настоящему понятно только когда выйдешь на сцену. Конечно, каждый из нас может приболеть, организм ведь живой. Но Татьяну и Мадлен я спою в любом состоянии – за них я не переживаю. К таким партиям я, наверное, могу отнести и Недду. Антония в «Сказках Гофмана» Оффенбаха выше, легче, чем все мои партии.

– Летом 2024 года вы участвовали в постановке «Паяцев» на Камерной сцене Большого театра, причем в премьерном составе. Это чудесный спектакль, и вы как будто рождены для роли Недды. Вам так идет сочетание, с одной стороны, кукольно-красивого, а с другой – драматического образа. Это очень обаятельно.

– Когда режиссер Ханс Йоахим Фрай объяснял нам свою идею, мы поняли, что постановка будет в стиле немого кино с цитатами из фильмов. В начале нам было очень сложно представить, как в такой постановке воплотить веризм – широкий жест, страсть на разрыв. А немое кино – это кукольное лицо, огромные глаза и одновременно учащенная жестикуляция, как бы мелковатая для такой оперы – двигаются руки, ноги, причем даже в паузах.

Я должна была постоянно менять роли: то красотка в шляпе, то немая цветочница, то Недда, которая манит Сильвио, то просто актриса, которая репетирует. Это было интересно, хотя поначалу очень трудно.

В финале Канио меня мучит (его учащенные, судорожные движения – тоже из немого кино), зрителям становится страшно – все выглядит по-настоящему. Недда умирает, а потом от воздушного поцелуя Тонио, не сразу, но пробуждается. И все это, оказывается, была просто игра и шутка.

У меня (как и многих) к этому финалу есть вопросы: почему Тонио, а не Сильвио? Наверное, потому, что Тонио в нашем спектакле – это Чарли Чаплин, и с ним связаны все цитаты из немого кино.

Элеонора Макарова – Недда, Дзамболат Дулаев – Тонио («Паяцы» Р. Леонкавалло, Большой театр России)

– Вас можно увидеть в этом спектакле?

– Меня приглашали прошлой осенью, но в эти даты я не могла. Сейчас в спектакль ввели певиц из труппы Большого театра. Я понимала, что это нормально и должно случиться – у всех должна быть работа.

– Многим показался спорным ваш ввод в партию Лизы в Театре Станиславского.

– Мой дебют в этой партии состоялся в июле прошлого года, и ввод этот был непростым. Тогда меня только ленивый не спросил, не потеряешь ли ты голос?

После премьеры «Андре Шенье» у меня было два месяца перерыва. И именно тогда Александр Борисович сказал: «Я бы хотел, чтобы ты посмотрела Лизу». Мы с Маквалой Филимоновной два месяца работали над ней.

– Как вы понимаете роль Лизы?

– Это хороший вопрос. Я принимаю все близко к сердцу, хотя иногда это мне очень вредит. Кстати, меня недавно спрашивали: «Что вам помогает, когда вы вживаетесь в роль?» Знаете, я иду от себя, думаю, как бы я отреагировала на то, что происходит в данной ситуации.

Например, сцена с Германом в 3 картине: глубокая ночь, Лиза наедине с собой, у нее буря эмоций, она не знает, что делать. В ее комнату незаметно входит человек – естественно, она его узнает. Ее первая реакция – это испуг, непонимание: что сейчас будет? И мне очень нравится, что в нашем спектакле здесь действует чисто женская логика. Лиза ему говорит: «Уйдите». Если ты хочешь, чтобы человек ушел, а он не уходит, то должна уйти ты сама.

Реакция Лизы – это такая ломка, она борется сама с собой, со своими страстями. И в жизни, наверное, я сделала бы так же. «Благодарю тебя» – он благодарит меня за то, что я все-таки на него посмотрела. Все это какая-то химия, ток, который ты чувствуешь. Ты спиной ощущаешь, что это он, и ничего с этим не сделать. Говорю сейчас, и у меня мурашки по спине. А с другой стороны, Лизу тянет к приключениям – и мне это тоже понятно.

– А в сценах с Елецким?

– Знаете, у меня все Елецкие такие потрясающие, прекрасные, что мне очень трудно от них уходить. В последнем спектакле я еле от него ушла.

– Вы же (по роли) почти не слышите, что он говорит, в голове совсем другое.

– А я его слушаю. И вообще – Лиза девушка воспитанная, она должна держать лицо.

Когда мы работали в Калининграде над «Пиковой дамой», режиссер Алеша Смирнов сказал: «Когда ты поешь, то сыграть (я бы сказала, прожить, это слово нравится мне больше) актерски проще, чем когда ты молчишь». Мы разбирали ариозо «Прости, небесное созданье» – я в это время стою и не понимаю, что мне делать, у меня идет эта внутренняя ломка…

И я себя поймала на мысли, что не слушаю слова, которые поет Герман. Настолько наполнена музыка Чайковского, что в ней самой все есть – если ты это чувствуешь, твои движения, внутренний монолог идут сами собой. Понятно, что есть фундамент – идея, структура, форма спектакля, – но большое счастье, если режиссер и дирижер не ограничивают тебя, а поддерживают твою интерпретацию, которая рождается изнутри.

Я не могла понять, по какой причине – то ли от этого, то ли от того, что я пела эту оперу в третий раз, – я уже не думала о том, как я пою. Это было хорошо. Жаль, что именно тогда, когда хочешь поделиться, записи нет! Я очень благодарна своему мужу, что он приходит почти на каждый мой спектакль, записывает меня и заставляет меня выкладывать записи. Я бы сама этого не делала, потому что все время занимаюсь «самокопанием»: не та нота, это можно было бы сделать лучше… Каждую роль нужно наращивать. Второй спектакль ты должен спеть либо на том же уровне, что первый, либо выше. Другого варианта не дано.

Когда спектакли идут подряд, ты набираешь силы, у тебя постоянно идет какой-то энергетический поток, ты хочешь отдавать. Ты набираешь, отдаешь, набираешь – это как дыхание, потрясающее чувство. Труднее, когда между спектаклями есть большие перерывы.

У меня был такой случай на «Онегине» в Театре Станиславского прошлым летом, 25 июля, когда мы закрывали сезон. Между этим и предыдущим спектаклем, которым открывался тот же сезон 2024–2025 года, прошел почти год. Я очень скучала по этой музыке и была на подъеме, в энергетическом потоке. И вот я пою «Пускай погибну я», выбегаю на мост и путаю ячейки. Понимаете, там на ячейках выстраивается свет, и в каждый момент надо быть в определенном месте: в этой ячейке я ложусь, в той пишу, здесь иду в ту сторону, там – в другую. Это очень непросто, ты должен все контролировать…

У меня, в принципе, хорошая память – за всю концертную, сценическую деятельность не было такого, чтобы я забыла слово или перепутала текст. И тут, представляете, мне нужно петь «Зачем, зачем вы посетили нас?», а я начинаю с начала – «Я к вам пишу, чего же боле? что я могу еще сказать?». Там очень похожая гармония… Одним глазком вижу Феликса Павловича – и оркестр, естественно, играет дальше. Я продолжаю в этом существовать. А что делать дальше?.. Если честно, мне казалось в тот момент, что я поседею. На каком-то порыве думаю: «Ты не Элеонора, ты Татьяна. Ты пишешь письмо Евгению». В какой-то момент понимаю, что сейчас проигрыш, останавливаюсь и на таком же порыве страсти продолжаю: «Другой!». Конечно, это был стресс.

Александр Борисович после спектакля мне говорит: «Я не знаю, что с тобой было? Ты так бегала… Ты что, энергетиков напилась?» Я отвечаю: «Нет, я просто так соскучилась по этой музыке, так соскучилась по этой опере, что была на каком-то эмоциональном взрыве». Такое у меня было впервые. Это грустно, но есть что вспомнить.

Придя в театр, я поняла, что мне нравится, когда работа идет без остановки, без больших перерывов. Мне нужно постоянно выходить на сцену. Если спектакль у меня в репертуаре, недели для того, чтобы переключиться, наполниться, вспомнить все – вполне достаточно. Но, понятное дело, что спектакли бывают разные. Если это итальянская музыка, то моему голосу достаточно одного дня, чтобы отдохнуть и быть свежим. Например, считается, что партия Мадлен в «Андре Шенье» достаточно крепкая, ее обычно поют зрелые певицы, но она легла мне на голос, и петь ее не трудно.

– Когда вы бываете довольны своим выступлением?

– Я самокритична, и на самом деле мне редко нравится, как я пою. В декабре 2024 года был очень хороший спектакль на Камерной сцене Большого театра – «Паяцы». Была свобода, расслабление – ты просто существуешь в этом потоке, это настоящий праздник!

Не знаю, почему, но иногда с незнакомыми людьми ты раскрепощеннее. Мы с Женей Качуровским ездили в Астану петь «Евгения Онегина». Для меня это было достаточно напряженное время, в Большом театре была постановка «Паяцев», оркестровая репетиция до 10 вечера, в час – два ночи ночной вылет в Астану, в тот же и следующий день – по две репетиции «Онегина», а потом спектакль. Все это было как в космосе, здорово, но непросто. Обе партии нелегкие и совершенно разные.

– В недавней премьере Театра Станиславского – «Орлеанской деве» – вы пели партию Агнесы.

– Я не могу сказать, что эта партия просто мне далась. Маквала Филимоновна говорит, что ее должен петь более легкий голос, а мне больше подошла бы партия Иоанны.

– Как вы сами считаете?

– С точки зрения тесситуры спеть Иоанну мне, возможно, было бы удобнее. В партии Агнесы, как часто бывает у Чайковского, плотная фактура оркестра, в ней есть моменты, когда тесситура становится все выше и выше. И проблема не только в том, что в ариозо «Если силы тебе не дано» долго держится высокая тесситура, а в том, что в следующем за ним дуэттино с Королем есть низ, который надо озвучивать. У Короля в этом дуэттино очень крепкая и высокая партия, и должен быть баланс, когда я ухожу вниз. В третьем акте в сцене коронации Иоанна и Агнеса держат весь «бронебойный» ансамбль, там почти негде вдохнуть.

Когда тесситура выше и выше, важно (как мы говорим) «не задраться», а, наоборот, опустить это все и озвучить. Кроме того, должна быть непрерывная вокальная линия и, в то же время, понятно каждое слово, тем более что мы поем на русском языке. (В этом плане мой образец – Галина Павловна Вишневская, у нее всегда было настолько ясно каждое слово!) Сейчас, когда партия Агнесы сделана, впета, она уже не кажется такой сложной.

Элеонора Макарова – Агнеса, Даниил Малых – Король Карл VII («Орлеанская дева» П. И. Чайковского, Московский академический Музыкальный театр им. К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко)

– А характер Агнесы?

– Александр Борисович в самом начале дал такую идею: Агнеса должна быть своего рода мамой, которая опекает, ограждает Короля, и, в то же время, его любовницей. Сберечь, сохранить, не дать злу проникнуть к нему: вот все мои богатства, моя шкатулка…. Он такой капризный, слабый, но я все равно его люблю. Перед моим ариозо он рыдает, валяется у меня в ногах, он проиграл сражение, ему кажется, что он потерял все. Я в это время оглядываюсь, разворачиваюсь к нему: ты должен подняться. Это внушение ему силы и веры: «Если Бог обрек тебя смиренной доле, покорись, я с тобою пойду».

Я достаточно тактильный человек, и мне было важно прикоснуться к его голове, к его волосам, протянуть ему руку. По мизансцене это не очень удобно – лестница, платье – но если бы не было этого импульса, прикосновения, то ариозо, наверное, прозвучало бы по-другому.

– Вы всегда соглашаетесь на предложения Александра Борисовича?

– Нет. Например, мне предлагали Енуфу, Леди Макбет, я отказалась. Их должны петь более зрелые певицы, петь на таком разрыве, когда тебе уже нечего терять. Я планирую петь долго.

– Я благодарна вам за открытость, которая в вас так располагает. Вы всегда такая?

– Знаете, какая я, не смогу сказать, потому что, если честно, я до сих пор себя изучаю. Я могу быть резким, достаточно строгим и дисциплинированным человеком. А в другой день – наоборот, очень легкой, воздушной, на энергетическом подъеме. И все вместе бывает, и еще много чего другого. Это зависит от ситуации – во мне как будто много разных женщин.

В театре мы делаем одно дело, и, чтобы оно получалось, не надо слишком сильно сближаться. Коллеги – это коллеги, работа – это работа. (Слово работа мне не очень нравится, потому что я занимаюсь любимым делом всю жизнь, я счастливый человек.) Я вовсе не имею в виду, что надо носить маску дивы-примадонны. Будь таким, какой ты есть, но просто не открывай душу так глубоко, потому что сегодня нравишься – а завтра по каким-то причинам не нравишься… Музыка нас соединит.

Я не боюсь доверять людям. Но со временем я все более определенно понимаю, что есть круг близких людей, которые всегда со мной и за меня, которые радуются моему успеху и маленьким победам, с которыми мы взаимно ценим и любим друг друга. Он очень маленький, но абсолютно мой, проверенный временем.

Хочется много всего успеть. В каждый день рождения понимаешь, что время идет, и думаешь – вроде бы сейчас всего 26, а ведь еще вчера было 21, 18, 15, я только поступала в училище… Время быстротечно. В моменте мы не ценим его. Иногда кажется, что еще рано, еще не время. Часто ругаю себя за это. А времени на самом деле нет!

– Что хочется успеть сейчас?

– Планов много. Хочется петь еще больше красивой музыки, наращивать то, что уже есть и умножать количество воплощений. Карьера для меня – это очень важно. Музыка – это вся моя жизнь. Сейчас, по крайней мере, театр и музыка занимают практически все мое время. Но я замужем, естественно, я хочу реализовать себя как мама, как женщина. Хочу успеть все.

Беседовала Олеся Бобрик