Оперу Леонкавалло представили на Камерной сцене Большого театра.
Идея соединить оперу с кино пришла в голову режиссеру Хансу-Йоахиму Фраю. Нельзя сказать, чтобы до Фрая ничего подобного не было. Действие спектакля в условиях киносъемки – общее место в мировых оперных домах.
Но режиссер нашел свой поворот. Он опоясал сюжет «Паяцев» эстетикой немого кино. Прежде всего – фильмов Чаплина, но не только.
Мало того, Фрай постарался дать публике подробную подсказку, как надо воспринимать постановку. В буклете он сказал, что в спектакле четыре слоя:
«реальность, мир оперы, мир фильма и кинопроизводство».
В синопсисе три раза сказано, что смешаны искусство и реальность. Теперь точно никто не ошибется, не спросит: «а что у вас там смешано?» Правда, смотреть спектакль как бы уже и незачем: все заранее известно. Только детали можно рассматривать. Что ж, поговорим о деталях.
Действие происходит в 1910 году на съемках немого фильма по опере «Паяцы». И не просто немого фильма, а кино в стиле комедии дель арте. Фраю показалось мало кино-динамики, пусть будет еще и это.
Все персонажи имеют отношение к съемкам: Канио — глава кинокомпании, Недда – ведущая актриса, Тонио – режиссер, Пеппе – актер, Сильвио – член съемочной группы. У каждого, кроме того, есть пластические двойники и тройники, для смеха и для цитат из старого кино. Нам дают картину съемки и ее итог тоже, в виде представления, где фильм становится буквально убийственным.
По бокам серого «кинопавильона» с огромными дверями стоят операторы с кинокамерами, на заднике даются кадры Италии и помещений Голливуда (художник Петр Окунев). Финал с убийством решен в зловеще-красном, кровавом свете. Это уже влезла реальность оперы, а не фильма. Серый цвет доминирует в одеждах хора: зачем иначе, если кино будет черно-белое? Кстати, о хоре. Ему на крошечной сцене некуда деться, поэтому в первом акте он поет из зрительного зала, а во втором, слишком кучно, смыкаясь боками тел, топчется на подмостках слева и справа.
Задам вопрос: зачем ставить «Паяцев» там, где для них нет места? В буквальном смысле. Ведь дирижеру Антону Гришанину пришлось уменьшать состав оркестра, чтобы он как-то влез в оркестровое пространство Камерной сцены. Разве в мире нет хороших камерных опер? Есть, и немало. Так зачем делать урезанные версии не камерных опер?
Я всегда воспринимала «Паяцев» как историю о неблагодарности, как от нее расходятся кровавые круги судьбы. У Фрая всё проще. История сведена в тезису «нешуточные страсти в виде шутки». Заодно зритель может порадоваться за себя, когда узнает в походке и костюме Тонио приметы Чарли Чаплина. И вспомнит пантомимные цитаты из фильмов «Огни большого города» (слепая цветочница), «Диктатор» (игра с надувной Землей-глобусом), «Золотая лихорадка» (танец с булочками) и «Малыш» (малыша в кепке пару раз выводят погулять).
Иногда цитаты уместны, иногда даны просто так, чтоб заполнить пространство сцены и музыки. Или это не один, а несколько фильмов снимают? Тогда каша из образов понятна.
Если оркестр, хоть и урезанный, у Гришанина играл достойно, то к пению много вопросов. Все, кроме Недды-Коломбины (Элеонора Макарова из МАМТа), поют без итальянского вибрато, открытым звуком и с неважным произношением. Знаменитое ариозо Канио «Смейся, паяц» саратовский приглашенный солист Аббосхон Рахматуллаев выдал как сгусток страстного гнева, за что и получил аплодисменты, но пел мимо стиля.
Тонио (Дзамболат Дулаев) хорошо освоил игру в Чаплина, Сильвио (Азамат Цалити) не только картинно клеится у к Недде, но все время — с клоунской улыбкой до ушей — приплясывает в синкопах походки под ручку с визуальным клоуном Пеппе (Руслан Бабаев). Эта парочка, по замыслу Фрая, слепок с пары комиков немого кино. Вихляющей походкой она запомнилась больше, чем пением.
Есть два долговязых полисмена, вечные, как мы помним, враги Чарли в фильмах Чаплина, тут они работают как привратники, закрывающие и открывающие дверь в мир кино. И грозят всем пальцем.
Утрированные герои то и дело раскланиваются с публикой, приподнимая шляпы. Персонажи выглядывают из-за кулис и корчат залу рожи. Недда, чтоб вы поняли, еще и реальная жена реального Чаплина. На это публике намекают.
Смерть в финале оказывается липовой, убитая встает и кланяется. Гэгам разного рода несть числа, гротеск жестов царит, висят афиши с цирковыми клоунами, летают шляпы-котелки, сами собой раскрываются зонтики… Кроме оркестра, периодически звучит рояль «тапера». Немое кино со всеми приметами.
Смотреть это не скучно, но и не весело. Скорее занятно. При этом непонятно, на какие эмоции в «Паяцах» рассчитывал Фрай. Смех сквозь слезы? Слишком головное зрелище. Ностальгия по Чаплину? Может быть. Радость от умения режиссера создавать концепцию? Ну да, трагедия ревности и театр переживания превратились в фарс и в театр представления. Сантименты совсем изгнаны, хоть опера и веристская. Динамика зрелища безжалостна, она просто есть, как в комедии дель арте. Можно и так.
Если хочется сказать, что, раз сказано «смейся, паяц», то и надо смеяться, всем, не только паяцу. Чаплин же делал фильмы, где и плачешь, и смеешься. И вообще, веризм — искусство преувеличенных страстей. Немое кино — тоже. Но петь в любом случае надо бы по-итальянски.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
