Ушел из жизни замечательный немецкий актер Фридрих Вильгельм Юнге. Возможно, русскому читателю знать об этом было бы и необязательно (своих умирает предостаточно!), но, в моем представлении, вместе с Юнге уходит в прошлое целая глава истории страны, искорёженной не только проигранной войной, но и объединением Западной и Восточной Германии.
***
Весной 1979 года по приглашению высшей школы музыки Дрездена я приехал «попрофессорствовать» в этот некогда прекрасный город, всё еще не восстановленный от последствий разрушительных налетов американской авиации.
Чтобы «акклиматизироваться», я направился в путь заранее и, добравшись, сразу «взял быка за рога»: засел в библиотеках, где хранились партитуры, о существовании которых я и не слышал (многие программы, которые я тогда «сочинил», до сих пор ждут своего часа – так много идей родилось тогда). Мне хотелось довести уровень «освоения» знаменитых музеев «Цвингера» до моего «эрмитажного», да и живописные пригороды Дрездена (Майсен, Пильниц, Морицбург) заслуживали туристического внимания.
В годы моей молодости мы, ленинградцы, были страстными театралами, но на особом месте стоял БДТ им. Горького – театр Георгия Александровича Товстоногова. Без «блата» попасть на его спектакли было невозможно. Вот почему, когда в Дрездене меня пригласили на товстоноговский «Ревизор» Гоголя, перенесенный режиссером на местную сцену, я с радостью согласился.
Уровень моих языковых знаний был тогда «ниже некуда», но я знал эту пьесу, практически, наизусть. К тому же, незадолго до отъезда мне посчастливилось посмотреть эту инсценировку в Ленинграде, и блистательная игра Кирилла Лаврова и Олега Басилашвили всё еще стояла перед глазами. Тем было неожиданней, что дрезденский спектакль привел меня в полный восторг: Городничий и Хлестаков воистину «плели кружева»!
Немецкая ментальность – штука непростая. Но тогда о ней я еще ничего не знал и, попросту, отправился в гримерку к актерам, чтобы поблагодарить за доставленное ими удовольствие (немцу с его комплексами такое и в голову не могло бы прийти!). Пока я «пробивался» через артистический вход за кулисы, Городничий уже успел уйти домой, но Хлестаков, к счастью, был еще в театре.
Мы познакомились – звали его Фридрих Вильгельм Юнге. Когда не знаешь язык, быстро не поблагодаришь, поэтому моя поздравительная речь длилась довольно долго, что, видимо, и произвело на Юнге очень хорошее впечатление. Слово за слово, и он пригласил нас с женой в следующее воскресенье к себе домой на кофе, пообещав заехать за нами на машине.
В назначенное время серенький пластиковый «Trabant» («народный» автомобиль жителей ГДР) стоял у нашего подъезда, и Фитэ (так все друзья обращались к актеру) повез нас к себе в гости. Так уж случилось, что это «кофепитие» положило начало дружбе и сотрудничеству, продлившимся сорок пять лет.
Образ «среднеарифметического» немца сформировался в глазах представителей моего поколения, в первую очередь, по фильмам о войне – злобное существо, убийца-фашист, одетый в серую шинель. К тому же, если, как у меня, вся семья провела девятьсот дней блокады в осажденном Ленинграде, наделить немца какими-либо «человеческими» качествами – и представить себе такое было невозможно! Кстати, со временем «кинонемцы» поумнели (см. «Семнадцать мгновений весны»), что было очень разумно: победить ушлого врага более почетно!
Так что, приехав в Дрезден, я стал сравнивать свои впечатления о людях, меня окруживших, со стереотипами, «привезенными с собой». Скажу сразу – я попал в Саксонию, а Bundesländer (республики, входящие в состав государства) в Германии по своей ментальности резко отличаются одна от другой.
Мне сразу сообщили, что саксонцы ни одну войну сами не развязали, а во всех, в которые они были втянуты, они потерпели поражение! И, действительно, дрезденцы удивили меня своей «мягкотелостью», доходящей до флегматичности. Даже алкоголь не пробуждал в них агрессивности, а напротив, еще больше «расслаблял», так что женщина в те годы могла одна отправиться прогуляться ночью по улицам города, не опасаясь за свою безопасность. Одним словом, воинственность немецкой «киношинели» начала трансформироваться в моем представлении в сторону миролюбия розовых поросят из мультиков.
Тем контрастнее смотрелся на фоне таких умиляющих впечатлений мой свежеприобретенный друг Фридрих Вильгельм Юнге. В его мышлении немец продолжал нести ответственность за ужасы войны, и чувство вины прочно поселилось в его голове.
Отправляясь за рубеж на гастроли, он нес миссию покаяния за все варварства, убийства, концентрационные лагеря, антисемитизм, содеянные фашизмом. А потому Фитэ часто читал со сцены Шолом-Алейхема, устраивал выставки еврейский художников (на одной из таких я впервые сыграл цикл Шостаковича «Из еврейской народной поэзии»), в его «немецком» доме висели литографии Анатолия Каплана и стоял бронзовый семисвечник.
Мы, диссиденты
Юнге был ведущим солистом Дрезденского драматического театра, и наше знакомство открыло для меня путь к контрамаркам на все спектакли с его участием. Драматург театра, Утэ Баум, была блестящей переводчицей с русского, так что в репертуаре коллектива были не только Шекспир, Лессинг, Хакс, но и Чехов, Вампилов. Везде был занят, конечно, и Фитэ. Кстати, театралы помнили и его блестящего Воланда в «Мастере и Маргарите» Булгакова на сцене «Volksbühne» в Берлине.
Почти сразу после приезда мне посчастливилось «дебютировать» в Дрездене за роялем – в то лето я сыграл концерт на знаменитом «Dresdner Festspiele». Слышал меня в тот вечер и Юнге, так что наши чаепития обогатились обсуждением совместных творческих планов.
Жадный до работы, Фитэ постоянно выступал с сольными вечерами, где читал прозу, стихи. В этих концертах и я получил возможность выходить на сцену как пианист-солист. Конечно, рождались и новые идеи. Так, в нашем Liederabend´e с Ольгой Бородиной Юнге «обрамил» романсы Чайковского чтением писем композитора, а в содружестве с Олафом Бэром в восстановленной «Semperoper» мы исполнили «Прекрасную Магелону» Тика-Брамса.
Запомнился и ночной концерт в «Staatsschauspiel Dresden» (Большой драматический театр), в котором актер читал стихи запрещенных в ГДР поэтов. Вместе с нами на сцене была великая сопрано Ханнелоре Кузе, певшая романсы Вагнера и Штрауса.
За всю историю ГДР это был первый случай, когда частное лицо арендовало у государственного театра помещение для концерта! Весь прогрессивный Дрезден собрался в тот поздний вечер (мы начали концерт в 22:00). Потом, «на память» мы выпустили за свои деньги диск с его Live-записью.
После этого выступления за Фитэ еще больше закрепилась слава диссидента, и я понял, почему в своей квартире он не хотел обсуждать со мной «острые» темы: это могло мне, иностранцу, сильно навредить. В такие моменты он глазами показывал на свой телефон, что означало: «Осторожно, нас прослушивают».
Из первой же поездки в Питер я привез ему подарок: новенький красный советский телефон и двадцать метров шнура к нему. К розетке аппарат я присоединил сам (во избежание нежелательных манипуляций со стороны «официальных» монтеров). С тех пор Фитэ и его жена таскали телефон за собой по всей квартире.
Кстати, опасения Юнге не были беспочвенными: после объединения Германии были преданы огласке все материалы Stasi (восточногерманского КГБ), в которых с немецкой скрупулезностью были собраны доносы на каждого подозреваемого и расшифровки его телефонных разговоров. Когда в руки Фитэ попали его акты, выяснилось, что доносили и близкие, и знакомые – в стране каждый следил за своим соседом.
Долго это продолжаться не могло, и народное недовольство начало выплескиваться наружу, люди вышли на демонстрации, и впереди были ведущие деятели искусства, такие, как Курт Мазур, Людвиг Гютлер и Фридрих Вильгельм Юнге. Но это случилось уже через доброе десятилетие.
***
День объединения Германии мы отпраздновали с Фитэ на свой лад: в Берлине, на Unter den Linden, главной улице восточной части города, в старинном дворце «Palais am Festungsgraben» вместе с замечательным баритоном Вольфгангом Хэльмихом мы вышли на сцену. А по улице в сторону Бранденбургских ворот двигались десятки тысяч празднующих людей. Начиналась новая жизнь.
Новая метла по-новому метет – в Дрезденском театре сменилось руководство, и воцарились иные порядки. Пришли другие режиссеры, поменялся репертуар. В театре, которому Фитэ посвятил долгие творческие годы, он почувствовал себя чужим, и… положил на стол интенданта заявление об уходе.
Естественно, артист такого масштаба без работы остаться не мог, и у Юнге началась интенсивная жизнь в кино, гастроли по «чужим» сценам. Но ему не давала покоя мечта о создании собственного театра.
«Auf dem Wasser zu singen»
В 1988-м году Фридрих Вильгельм Юнге основывает театр «Dresdener Brettl» – маленький ансамбль, не имевший крыши над головой, и лишь после объединения Германии, в 1990-м году, наконец, получивший собственный дом – скромное помещение неподалеку от центра города с залом на сто человек, роялем и баром. Конечно же, это не было пределом мечтаний, но «klein, aber mein» (маленький, но свой!) – и поиски шли дальше.
Наконец, кто-то из друзей принес Фитэ весть, что в речной гавани на Эльбе покоится предназначенный для утилизации старый буксир, построенный в 1918-м году, шестьдесят пять метров длиной, при ширине, без малого, девять метров.
Благодаря инвестициям на общую сумму в четыре миллиона марок и популярности Юнге превращение купленной за символическую цену (одну немецкую марку) «ржавой посудины» в плавучий театр с залом на сто семьдесят мест и собственным рестораном было завершено в достаточно короткий срок. Так что, 3 октября 1994 года «Theaterkahn» («Театр на корабле»), пришвартованный вблизи «Semperoper» и королевского замка «Zwinger», праздновал свое открытие.
Чтобы оплачивать многочисленные кредиты, артистам приходилось играть более трехсот спектаклей в год, но, главное, «хозяин – барин», и можно было себе позволить реализовывать самые смелые творческие желания, мечты.
Однажды, в самом начале 2001 года Фитэ приехал ко мне в Берлин на разговор. Страстный любитель музыки, он попросил помочь ему в организации ежегодного «Musikfest» – Музыкального фестиваля на корабле и стать его художественным руководителем.
Мне предстояло воплотить в жизнь не только мою, но и мечту Франца Шуберта, музыкально «сформулированную» им в песне «Аuf dem Wasser zu singen» («Петь на воде»), известную в России как «Баркарола». В течении сезона было запланировано проводить четыре-пять концертов по формуле «чтец плюс певец плюс фортепиано» – практически, то, чем мы уже давно занимались. Проблема заключалась в том, что денег было очень мало, и театр мог платить большим певцам лишь малую часть их «обычного» гонорара.
«Не имей сто евро, а имей сто друзей!» Сегодня с гордостью могу сказать: практически все мои великие сценические партнеры согласились «задешево» выступить в Дрездене. Сергей Лейферкус, Владимир Чернов, Скотт Уир, Шерил Штудер, Эндрик Воттрих, Роберт Холл, Олаф Бэр и многие, многие другие украсили своими именами афишу фестиваля.
В ночь перед Рождеством
И еще об одной программе хочется рассказать отдельно. Вне конкуренции, самым большим, значительным праздником в Германии является Рождество. Известно, что добрая половина населения страны – атеисты. Но на Рождество, словно по волшебству, картина меняется, и кажется, что все восемьдесят три миллиона жителей страны в единочасье стали фанатичными верующими – такова сила традиции, издавна «поселившейся» в укладе их семейной жизни. К тому же, Рождество – еще и огромный бизнес.
А теперь, другая, «печальная» статистика: более 40% «семей» в стране состоят из одинокого человека, живущего под крышей своего жилища без партнера. В обычной, повседневной жизни – это еще как-то можно пережить, но в Рождество, когда семьи собираются вместе, такое одиночество вырастает до социальной проблемы, горя, беды.
Вот почему Юнге, человек высоких этических норм, с самого начала существования «Theaterkahn» положил традицию проведения трех спектаклей в дни рождественских праздников, когда все концертные залы, театры, все рестораны в стране закрыты (семьи ждут!). Узнав об этом намерении, я сказал Фитэ: «Я в твоей лодке!»
Конечно же, билеты на представления были задолго распроданы, но главной компенсацией за потерю Рождественских каникул для нас было лицезрение счастливых людей, сидящих в зале, тех, кто получил возможность встретить и отпраздновать Рождество рядом с другими, не в одиночестве. Эти люди были одеты в свои лучшие наряды, они воистину «светились». Вот почему я всегда держал 24 и 25 декабря «закрытыми» для других концертов.
«За заслуги перед отечеством…»
В 1995-м году Фридрих Вильгельм Юнге получает официальное признание своих заслуг перед государством – он награждается одним из высших орденов Германии – Bundesverdienstkreuz am Bande.
На церемонии вручения президент страны отметил, что благодаря Юнге, «Dresdner Brettl» достиг высшего литературного и политического уровня. Мотор корабля работал на полную мощность и на штурвале лежала уверенная рука его капитана.
Для полноты картины скажу, что порой Фитэ позволял себе и «расслабиться». Однажды, на вопрос журналиста «Как Вы отдыхаете?», мой друг с юмором ответил: «Schlückchenweise!» (что переводится как «по глоточку»).
Гедонист по природе, он открыл и для меня мир майсенских вин. Сегодня их превосходное качество нашло отражение в не менее впечатляющих ценах, но тогда, в ГДР, «достать» Meißner Wein можно было лишь «по большому знакомству», тем более, что стоили они недорого.
Безусловно, Юнге был большим, самобытным актером, и его оружием на сцене было Слово, которым он виртуозно владел. В сегодняшнем театре востребован другой язык – лучше всего, если актер косноязычен, гнусавит или шепелявит. Таково требование псевдо-современности. Фитэ и в жизни, и не сцене говорил на Hochdeutsch (литературном немецком языке), на настоящем Bühnensprache (языке сцены).
Конечно, если роль требовала другого, он мог «шаржировать» на диалекте, смешить речевыми «изъянами» (на фото: «Страна чудес, она – повсюду» по произведениям Йоахима Рингельнаца). Но «сердцевина» его языка всегда была безупречной. Такая прекрасная «старомодность» притягивала к нему почитателей: наверняка можно говорить о слушателях «старой школы», и я – один из них.
Музыка слова
Полагаю, речевое совершенство всегда связано с внутренней музыкальностью. Вы обращали внимание, большие драматические артисты при своих минимальных вокальных данных хорошо поют со сцены. Это не громогласная оперная вокализация, но, тем не менее, они достигают максимальных результатов. Секрет в том, что предложение в тексте и фраза в музыке, в известном смысле, братья-близнецы. Тот, кто может «со смыслом» (с естественными темпо-ритмом и динамикой, логично «посаженными» акцентами) прочесть предложение, тот в состоянии ощутить и внутренние законы мелодии.
Всем этим замечательно владел Фридрих Вильгельм Юнге. Специально для него писались моно-мюзиклы, где он читал, пел, танцевал. Его мелодекламации под рояль или небольшой Band остались для меня непревзойденными.
Фитэ был невероятно любим публикой. Секрет этой популярности он афористично сформулировал сам: «Я стремлюсь, чтобы меня понимали». Для достижения этого он много делал. В годы финансовых сложностей для его театра он не «взвинтил» цены на билеты – долги покрывались бóльшим количеством сыгранных спектаклeй. Вспоминается один из «долгожителей» репертуара театра «Аuf dem Kahn», спектакль на тексты Эриха Кэстнера «Es gibt nichts Gutes, außer: Man tut es!» («Не будет ничего хорошего, если ты сам этого не сделаешь»!). Пожалуй, это было жизненным кредо Фридриха Вильгельма Юнге, точнее не скажешь.
Wessis и Ossis
Поздравляя Юнге с 84-летием, я сказал: «Давай на будущий год устроим твой шумный юбилейный праздник в „Semperoper“, или Большом драматическом театре!» Фитэ печально ухмыльнулся: «Я уже никому не нужен!» – «А ты не хочешь позвонить директору театра и предложить организовать свой бенефис?» – «Со мной и говорить не будут – там сидят одни Wessis!»
Правда режет глаза. Сразу после объединения Германии начался процесс политической мести, «разграбления» ее восточной части, уничтожения промышленности и интеллектуальной элиты. Была даже создана специальная организация, ответственная за это. Как и ржавый буксир, «за одну западногерманскую марку» продавались «на Запад» жизнеспособные восточные предприятия. Их не модернизировали, а, попросту, уничтожали, сдавали в металлолом: лишняя конкуренция была не нужна! Во все ВУЗы, концертные и театральные организации пришли новые, «западные» руководители.
Для тех, кто оказался «под ними», работников неначальственного уровня устанавливали зарплаты вполовину меньше, чем у их «западных» коллег. Восточногерманская элита, почувствовав это, забила тревогу, но было уже поздно, «поезд ушел». На смену недолго длившегося процесса духовного объединения пришло активное отторжение.
Родилась даже новая терминология: «Wessis» и «Ossis» («западники» и «восточники»). Сегодня страна пожинает плоды той политики: на последних выборах в Бундестаг (в конце февраля этого года) в «землях» бывшей ГДР примерно 40% голосов были отданы неофашистам. И это не конец процесса, а лишь его начало.
«Alles endet, was entstehet» («Всё в мироздании имеет свой конец»)
Этими словами из песни Гуго Вольфа на стихи Микеланджело хочется завершить повествование об ушедшем друге. Прощание всегда горько, но для творческого человека еще горше быть «похороненным» уже при жизни.
Было бы неправдой сказать, что вступив в «зрелый» возраст, Фитэ бесследно исчез с театральных подмостков – он постоянно выступал в своем «бывшем» театре (когда сил руководить коллективом уже не стало, он превратился в гостя, хотя и всегда желанного). Артист остался верен своей публике, которая состарилась вместе с ним.
Бывает, живут «доживая», а порой, «доживая», живут. Фридрих Вильгельм Юнге «жил», но не в своем привычном накале, и причиной этому был не только возраст. Он был еще «прежним» Юнге, но путь к высшим этажам востребованности был для него перекрыт. В одном из интервью Фитэ спросили: «Что труднее, начать или прекратить?». «Ответ прост: конечно же, прекратить – каждый конец ужасен!» – сказал он тогда. Фридрих Вильгельм Юнге достиг своего конца, и, прощаясь сегодня с ним, я прощаюсь с замечательными днями моей жизни, которые он мне подарил. Спасибо тебе, Фитэ!
Семен Скигин