Пять лет назад Ярослав Тимофеев подобрал на улице литературного неумеху, меня, и стал крестным отцом, первым опубликовав мою работу. В далеком прошлом в России к родителям обращались на «вы» (прекрасная традиция!). Стыжусь, я начал крестного «тыкать», что не мешает главному редактору постоянно ставить автора на место своим «Семён Борисович, вы».
– Порой перед интервьюером стоит трудная задача: привлечь интерес к персоне, до которой никому и дела нет. Мне это сегодня не грозит: твой портрет, Слава, украшает здание Московской филармонии на Тверской. Артисты меняются, а ты — незыблем. Включаешь телевизор — Ярослав Тимофеев. Самый серьезный музыкальный журнал — Ярослав Тимофеев. Звонят колокола — Ярослав Тимофеев. Рок-поп-концерт — Ярослав Тимофеев. О тебе уже, кажется, всем все известно, так что для меня остались лишь мелочи, нюансы, а не краеугольные камни. Незавидная участь опоздавшего…
Первый, «разминочный» вопрос. Что ты умеешь лучше других?
– Думаю, единственный адекватный ответ — «быть собой». Ведь других — восемь с лишним миллиардов; если сравнивать себя со всеми, наверняка найдешь кого-нибудь, кто хотя бы чуточку быстрее-выше-сильнее в каком-то аспекте. Я настроен на задачу сделать что-либо лучше себя — вчерашнего или позапрошлогоднего — и обычно дистанцируюсь от сравнения себя с другими. Но если встречаю человека, который умеет делать что-нибудь очевидно лучше меня, то загораюсь и пытаюсь догнать и перегнать эту «Америку».
– Было такое государство — СССР, семья дружественных, братских республик. Потом выяснилось, что семейная любовь — не такая уж крепкая. Государство «Ярослав Тимофеев» тоже состоит из ряда республик. Как у них между собой?
– В этом карликовом государстве действует тоталитарный режим, государь ежедневно вмешивается в дела республик и не позволяет народу управлять страной. Поэтому отношения республик — безоблачные, прямо как в Советском Союзе в сталинские времена. Все улыбаются и благодарят за счастливое детство.
– Так значит, никакой Горбачёв им не страшен?
– Михаил Сергеевич, глубоко мной уважаемый, пришел к власти в 1985 году, когда Советскому Союзу было 63 года. Может, мне в предпенсионный период тоже светит какая-нибудь демократизация, перестройка или расшатывание устоев. Пока «Горбачёва» на горизонте нет.
– Тогда давай «в порядке поступления».
«Звонарь»
– Когда у меня собралось немного денег, я решил купить маленькое пристанище под Берлином, где мог бы «выпускать пар» после гастролей. По объявлению я отправился в деревеньку неподалеку от города. И местечко, и домик пришлись мне по душе. Я уже было собрался сказать «да», но неожиданно все загудело, пол задрожал: оказалось, «стена к стене» к дому прилегала церковь, и начал бить колокол. Я ретировался как швед из-под Полтавы!
Во дворе твоего родного дома в Великом Новгороде стоит церковь Фёдора Стратилата на Ручью (надеюсь, я правильно сказал), а «за углом» — древний Софийский собор. Но тебя колокола привлекли, а не отпугнули.
– Простой ответ заключается в том, что церковь Фёдора Стратилата на Ручью, свет моей жизни, безмолвствует с раннесоветских времен, а Софийский собор все-таки находится в километре: звук его колоколов едва долетает до нашего двора.
Вообще же надо признать, что в том возрасте, в котором я пришел в колокольный мир, громкие звуки меня радовали, давали ощущение власти что ли, власти над городом. Когда ты ребенком поднимаешься на колокольню, производишь оглушительный звон и все внизу вынуждены его слушать, это, конечно, воспитывает дурной характер, но мальчишке дарит чистое счастье.
Я думаю, что многие звонари-подмастерья в Древней Руси и в Российской империи это чувство испытывали. Когда не было мощных колонок и стадионных концертов, колокол был королем звукового пространства.
– Колокола — это искусство или служба точного времени?
– Искусство, тем более что куранты во всех странах вечно ломаются, и с точным временем возникают проблемы. В последние годы даже Биг Бен этим грешил.
Но вообще ведь искусство, как вы знаете лучше меня, — это во многом технология. Искусство основано на верности рук, на знании техники, на виртуозности. Так что одно другому не противоречит.
Да, с одной стороны, колокола — часть церковной службы или, как говорили в Советском Союзе, отправления религиозных культов, (мне очень нравится здесь слово из вокзального обихода), но в то же время колокола — полноценное искусство: я имею в виду и искусство литья, и сам звон. Мне довелось знать нескольких звонарей, которых можно назвать Мариями Каллас или Владимирами Горовицами в своем деле.
– Так кто же звонарь — артист или бурлак?
– Артист, но, как и бурлак на Волге, он должен пребывать в хорошей физической форме. В первую очередь нужно качать трицепсы и икроножные мышцы — они устают в большей степени.
– Прости несведущего: звонят в колокола, глядя в ноты? И как обстоит дело с интерпретацией?
– Нет, в ноты обычно не глядят. Колокольный звон основан на моделях, существующих в традиции, но поверх моделей звонарь импровизирует в реальном времени.
Это похоже на джаз, потому что джазовая импровизация тоже держится на жестких формулах, на знании квадрата, метра, гармонической сетки. Сходство не должно удивлять, ведь и джаз, и колокольный звон в основе своей — народное искусство, фольклор.
– С тобой замечательно говорить, ты отвечаешь на один вопрос вперед, еще его не выслушав. Я хотел спросить, чем отличается церковный звонарь от звонаря в театре («даем третий звонок»).
– Здесь как раз уместна аналогия с вымершей профессией бурлака. Звонки в театре, как известно, даются машинным методом. Сейчас главная угроза колокольному звону в России — это система под названием «электронный звонарь», простейшая компьютерная программа, которая управляет молотками, установленным рядом с колоколами. С помощью электричества сигналы передаются этим молоткам, молотки бьют, и слушатель внизу наслаждается звоном, не подозревая, что он неживой. А живой звонарь умирает, традиция прекращается, и остаются только электронные заменители.
Понятно, почему Русская православная церковь так любит «электронного звонаря»: он никогда не болеет, не пьет, не может подвернуть ногу, поднимаясь на звонницу, но никакой жизни в таком звоне, увы, нет.
– Ну ты опять опередил мой вопрос, который звучит так: а можешь ли ты отличить, звонит искусственный интеллект или звонарь вживую?
– Да.
– Я предполагал это услышать. А бывают Олимпийские игры или хотя бы первенство России по звонарству?
– Олимпийских пока нет, потому что не во всех странах существует колокольный звон как искусство. В Западной Европе в основном звонят механизмы, но при этом каждый колокол раскачивается в своем ритме, и звон получается хаотичным. Это не оценочная характеристика: я люблю, например, венецианский звон, льющийся как бы неуправляемым потоком, но соревноваться там можно разве что в размерах колоколов, больше не в чем.
А в России конкурсы звонарей есть. Главный из них проходит в Ярославле — гораздо реже, чем Конкурс имени Чайковского, потому что звонарей меньше, чем пианистов. Мне дважды довелось в нем участвовать.
– Звонарю для успешной деятельности нужны физическая сила, хорошая память, устойчивость к перепадам погоды. А что еще?
– Да, жаростойкость и морозоустойчивость необходимы. Еще нужно чувство ритма — без него никуда. И, как ни странно, способность физиологически переживать музыку — я думаю, что это тоже некий талант или дар, которым обладают иные академические музыканты.
Звонарь задействует все свое тело. Это, наверное, единственная музыкальная специальность, в которой звук порой извлекается с помощью не только всех четырех конечностей, но и таза, и локтей. В отличие от ударника в джаз-банде или рок-группе, звонарь работает стоя, а значит, в большей степени ощущает свое тело как танцующий объект. Когда ты стоишь, энергия из ног идет в голову по прямой. В общем, звоня, я испытываю физиологическое наслаждение, и мне кажется, что оно необходимо для хорошего результата.
– А может звонарь быть атеистом?
– Боюсь, что атеистом может быть даже патриарх.
– У меня есть ощущение, что звон колоколов сродни звуковой атаке многодецибельного рок-концерта на стадионе, когда у слушателя свербит в животе и голова вот-вот выключится.
– Древним русским людям тоже нужно было иногда оттягиваться.
– А как часто ты позволяешь себе оттягиваться с помощью колоколов?
– Я позволяю себе всё, просто не все получается успеть. Звоню сейчас редко, потому что заполнил свой график другими «республиками», как вы говорите.
У меня одна республика — ведение концертов — стала расширяться и аннексировать соседние. Но бывает, что приеду в какой-нибудь город провести концерт или мастер-класс, узнаю у местных, есть ли храм со сговорчивым батюшкой, — и мы идем туда звонить вместе с учениками.
– Давай пофантазируем. Анонс на двери церкви: «Сегодня звонит Ярослав Тимофеев». И бегут толпы верующих и неверующих… Красиво?
– Бегут от храма (смеется).
– Говорят, что Царь-колокол раскололся после пожара. А может, какой-нибудь Добрыня Никитич перестарался и «как долбанул»? Было ли когда-нибудь нечто подобное или у колокола есть запас прочности против народных богатырей?
– Добрыня не причастен: былинные богатыри перевелись задолго до того, как на Руси стали отливать колокола-гиганты.
По мнению современных ученых, возможно, причиной травмы Царь-колокола был не пожар, а внутреннее напряжение металла: поскольку никогда и никто раньше не создавал таких больших колоколов, мастера могли ошибиться в расчетах.
Отвечаю на вопрос: да, колокол легко разбить, и такие случаи происходят нередко. Во время лютых холодов они бьются как стаканы от голоса Царицы Ночи — мгновенно. Я благодарен небесам за то, что мне пока не удалось разбить ни одного, потому что даже думать об этом тяжело. Пару раз я срывал струну пианино или рояля, и ощущение было такое, будто убил котенка. Разбить колокол гораздо страшнее, да и стоит он в тысячи раз дороже струны.
– Но дешевле котенка!
– Безусловно. Слеза котенка, по Достоевскому, дороже всех денег мира, ибо котенок — тоже ребенок, ребенок кота.
– Где колокол, там и церковь. Свежеиспеченный папа римский Лео XIV на своей первой мессе в Ватикане сказал: «Сегодня вера воспринимается многими как нечто абсурдное, предназначенное для ущербных и слабоумных. Приоритет отдается технологиям, деньгам, успеху, власти, наслаждениям…» Что ты думаешь по этому поводу?
– Из «приоритетных» понятий, перечисленных уважаемым папой, мне интересны только первое и последнее. Что касается веры, если это действительно его фраза и она не вырвана из контекста, то я удивлен.
– Он считает, что сегодня нужно показать людям, что религия — это нечто иное, нежели просто средство для ущербных и слабоумных. Я это перевел сам.
– Церковь всегда была, и, надеюсь, будет пристанищем для людей, обиженных судьбой или генами, в том числе для людей с расстройствами психики, и я рад, что в России вижу таких людей в церквях регулярно. Значит, о них хотя бы немного заботятся. Думаю, так и должно быть, поскольку Иисус Христос завещал это прямым текстом. Более того, на Руси таких людей, называемых тогда юродивыми, очень ценили, к ним прислушивались.
Но, конечно, церковь призвана объединять и людей здоровых, развитых, не обделенных судьбой. И в моем окружении ряд умнейших и самых человечных людей являются воцерковленными верующими. В их числе есть ученые-интеллигенты с советским бэкграундом, выращенные на атеизме, и они прекрасно сочетают свое научное мировоззрение с верой. Другое дело, что в развитом обществе, в так называемых странах золотого миллиарда, роль церкви и религии сейчас, конечно, существенно меньше, чем, скажем, до эпохи Просвещения, но это естественный процесс. Думаю, что ни один папа римский не в силах его кардинально изменить.
– С колоколами разобрались. Почти. В заключение я хочу тебе напомнить, что конкуренция — это двигатель истории. Прости, но мне кажется, что, несмотря на всю твою колокольную известность, Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери» все еще самый знаменитый звонарь мира. Переплюнешь?
– Нет, не планирую (смеется). Дело в том, что известность Квазимодо связана в первую очередь не с его колокольными достижениями, а с особенностями физиологии, а также с любовными похождениями. Я точно предпочту здоровый позвоночник мировой славе. А свои любовные похождения звонарю лучше хранить в тайне от общественности.
– Прекрасно. Переходим ко второй главе.
«Лектор»
— «Классическая музыка умирает», — эта фраза из твоих уст звучит в первом кадре фильма «Детки, череп, инди-поп», посвященному тебе. Начинал ли ты когда-нибудь так свою лекцию? И на взволнованные крики публики: «Когда, когда она умрет?», успокаивал собравшихся: «На ваш век ее хватит!» Было такое?
– В вашем изложении это похоже на прекрасный комикс. Лекции все-таки длятся долго, часа полтора, поэтому если начать с главного, то нечем будет зарабатывать деньги оставшиеся 89 минут.
Но, раз уж вы спросили, расскажу, что на днях в Ростове-на-Дону я прочитал лекцию, посвященную истории музыки, и завершил ее рассказом о естественной смерти классической музыкальной культуры. И впервые в жизни увидел прямо перед собой прекрасную девушку, которая рыдала на лекции. Она утирала слезы, но они лились снова. Потом у нее случилось что-то вроде катарсиса: она стала улыбаться сквозь слезы, как будто даже радуга засветилась в ее глазах. Это было сильно и трогательно, ведь, как завещал Бетховен, мы должны «высекать огонь из души человеческой». Мне, как музыковеду, конечно, тоже мечтается его высекать, но огонь надо вовремя тушить, и тушить его лучше всего слезами.
– Скажи, пожалуйста: это произошло с ней после лекции или во время?
– Во время.
– Но тебя это не сбило, не отвлекло?
– Нет, наоборот, подзадорило. Помните, как наставлял дирижеров Рихард Штраус? «Никогда не смотрите на тромбонистов, это их только заводит».
– Готовясь к встрече, я посмотрел записи твоих лекций и должен сказать, что ты разрушаешь мое отношение к этому роду деятельности. Слово «лектор» всегда казалось мне созвучным слову «вобла». Плавает живая рыба — и в одночасье становится сушеной. Создал композитор симфонию, а оказалось, лирический герой переходит из экспозиции в разработку.
– Семен Борисович, ну что я могу сказать? Спасибо за комплимент. А если для вас слово «лектор» созвучно слову «вобла», то у вас авангардные представления о стихотворной рифме.
– Сегодня доказано, что было не десять заповедей, а тринадцать, причем три — специально для лекторов:
- Не сделай концерт иллюстрацией к лекции.
- Не забывай, ты входишь в филармонию через артистический вход.
- Не растекайся мыслью по древу, ты не один в концерте!
Ты уже слышал об этом?
– Вторая и третья заповеди справедливы, особенно вторая, а с первой я поспорил бы. Думаю, что каждый соучастник концерта должен стремиться к тому, чтобы его часть была безупречной и достигала максимально высокого уровня.
Если, допустим, аудитория единогласно решила, что тромбонист в оркестре показал себя лучше солирующего пианиста и дирижера вместе взятых, то почему бы и нет? Если лектору говорят, что его рассказ затмил концерт, ну, значит, ему удалось. Остается снять шляпу.
– Но ты пошел еще дальше: например, в Калининграде ты уже вытеснил из концерта музыкантов.
– Когда в твоем распоряжении роскошный, самый большой в Европе орган Кафедрального собора, грех не сыграть. Периодически дирекция предлагает пригласить музыкантов для иллюстраций к лекциям, но я отвечаю: «Ну что вы, не будем отвлекать их по таким пустякам».
Стремлюсь к полному биологическому циклу: сам рассказал — сам сыграл (смеется).
– Произнеся вступительное слово, ты слушаешь концерт или коротаешь время перед общим поклоном в артистической?
– Чаще всего слушаю, если только мне не нужно освежить в памяти следующее вступительное слово, которое должно прозвучать через десять минут. Обычно слушаю стоя — просто не могу сидеть, потому что концерты, в которых участвую, всегда сопряжены с эмоциональным подъемом.
Мне интересно, как будет сыграно то, о чем я рассказал, услышат ли люди совпадение моих тезисов с интерпретацией, и я очень радуюсь, когда понимаю, что да, дирижер сделал все так, как мне хотелось.
– Это прекрасно. Скажи пожалуйста, как ты сам охарактеризуешь свою лекторскую исполнительскую манеру?
– Страшный вопрос для любой сороконожки, а я отношусь к этому виду. Постоянно занимаюсь профессиональной саморефлексией, но в основном в критическом ключе, то есть анализирую, что не получилось и почему. Задумываться о том, как выглядит со стороны моя манера или как бы я сам ее охарактеризовал, не хочу, потому что «во многия мудрости многия печали».
– Существовал ли для тебя «лектор-образец»? Скажем, Бернстайн или Соллертинский?
– Да, существовал, но не эти двое. Бернстайна-лектора я открыл для себя относительно недавно, может быть в силу недостаточного владения английским языком в юности. Записей Соллертинского, к сожалению, не осталось, а на бумагу устная речь лектора в полной мере непереводима.
Хотя и Бернстайна, и Соллертинского я очень ценю и уважаю, и надеюсь продолжать открывать для себя в будущем. Восхищение у меня вызывал Леонид Евгеньевич Гаккель.
– Прости, что перебиваю, Л. Е. Гаккель был моим учителем на протяжении пяти лет, и я тебя прекрасно понимаю. Он был грандиозен! О его смерти я узнал из статьи в твоем журнале, это было очень красивое прощание.
– Да, мне довелось взять у него прощальное интервью, в последние два-три года его жизни мы сблизились, что было для меня счастьем. Счастье, когда кумир твоей юности впоследствии как-то тебя принимает. Сейчас я общаюсь с его вдовой, Натальей Вадимовной Гаккель.
Помню, как он приехал в Московскую консерваторию с тремя лекциями, когда я учился на первом, кажется, курсе. Вот вы в своих синайских заповедях пишете, что не надо затмевать собой концерт. Я помню, как вышел с первой лекции Гаккеля, и у меня было ощущение, что я побывал на лучшем в своей жизни концерте. Это действительно был концерт для лектора соло, моноспектакль, в котором все было продумано: форма, драматургия, музыкальность, кульминация.
Мои ощущения напоминали какой-то романтический полет — воображения, сердца, всего, что есть чувствующего в человеке. Подобное я только несколько раз переживал на концертах Чечилии Бартоли, Анне-Софи Муттер, Михаила Плетнёва и еще некоторых музыкантов высшего уровня. Выйдя с той лекции, я понял для себя, что есть такая перспектива: не пытаться скромно, зная свое место, что-то прокомментировать в концерте, а стремиться существовать на уровне лучших концертов.
Еще у меня были замечательные прямые учителя: Виктория Витальевна Приймак, которая совсем не выступает публично, но то, что она делала в нашем классе, в Новгородском колледже имени Рахманинова, тоже было похоже на концерты камерной музыки. И Роман Александрович Насонов в Московской консерватории — он выступает публично. Пожалуй, эта троица повлияла на меня в наибольшей степени.
– Скажи, пожалуйста: чисто теоретически, должен ли лектор знать всё? Я еще вернусь к этому, но должен ли лектор, выходя на концерт, знать много больше, чем он «выдаст», выговорит на публику?
– Знать всё не дано. К тому же, как известно, чем больше ты знаешь, тем больше понимаешь, что знаешь мало.
Чтобы чувствовать себя уверенно во время лекции или концерта, нужно создать «буферную зону» вокруг своего выступления, вспахать поле, условно говоря, в радиусе пяти лишних гектаров. Вот ты подготовил рассказ, ты знаешь, что ты будешь говорить, от и до, — и тебе нужно еще пятьдесят процентов материала вокруг, дополнительные герои, данные, даты, факты, размышления, слуховой опыт.
Если «буферная зона» есть, она, во-первых, спасает от каверзных вопросов на лекциях, которые часто бывают, во-вторых, дает ощущение уверенности, «брони». Если же ты подготовил ровно столько, сколько нужно, тогда ты оказываешься акробатом, идущим по ниточке.
– Ты начинаешь готовиться к концерту задолго до него?
– Нет. У меня сейчас довольно много концертов, и готовиться задолго не имеет смысла с точки зрения устройства головы — моей, по крайней мере. Иначе там образуется немыслимая каша из всяческих дат, имен и подробностей.
Я провожу концерт, выдыхаю и начинаю готовить следующий, который может случиться и через два дня, и даже через день. В этом режиме работает в основном оперативная память: подробности запоминаются на краткий срок и, как только концерт заканчивается, вылетают из головы.
– Накануне ты проговариваешь всю лекцию (что-то вроде генеральной репетиции)?
– Нет, ни в коем случае. Когда-то попытался и понял, что мне это не подходит. Во время проговаривания лекции или концерта наедине с собой нарушается какая-то внутренняя герметичность — как будто прокалывается шарик и воздух вылетает, и потом на сцене я уже ничего не чувствую.
– Я тебя прекрасно понимаю. Порой в театре после многочисленных прогонов, генеральных репетиций часто создается впечатление, что воздух из шарика-артиста уже вышел. А ты записываешь свои заготовки для лекции?
– Да, тезисно записываю.
– Значит через двадцать лет конспекты «обо всем» выстроятся на полке в шкафу, и жить станет легче: пролистал «былое и думы» и айда на концерт. Удобно!
– Я регулярно занимаюсь конферансом семь лет и за это время уже накопил заготовки по основному филармоническому репертуару, потому что джентльменский набор скуден и имеет тенденцию к дальнейшему сужению. Я предвкушал, что буду общаться с собой как Воланд с поэтом Иваном Бездомным:
– Вы хотите курить, как я вижу? — неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, — вы какие предпочитаете?
– А у вас разные, что ли, есть? — мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились.
– Какие предпочитаете? — повторил неизвестный.
– Ну, «Нашу марку», — злобно ответил Бездомный.
Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному:
– «Наша марка».
Но коллеги-организаторы, видимо, почувствовав, что я собираюсь ничего не делать, решили, что мне положено разбираться в современной музыке, и усложнили мою жизнь многократно. Теперь я регулярно исследую свежие партитуры, порой в отсутствие записей, и пытаюсь разобраться в экспериментальных замыслах, так что покой нам только снится.
Если серьезно, то, когда я повторяю текст или даже основу текста, сочиненного несколько лет назад, я чувствую внутри какую-то автоматизацию. Поэтому меня тянет переделывать старые тексты, и в меру сил я этим занимаюсь.
– Каков процент импровизации в твоих лекциях?
– Последние годы ее стало больше: думаю, процентов 15–20. Не хочу, чтобы было еще больше, потому что, повторюсь, и в джазе, и в звоне, и в лекторском деле хорошая импровизация строится на жесткой схеме. В этом я верный ученик Стравинского, который испытывал композиторское возбуждение тогда, когда ему ставили или он сам ставил жесткие рамки. Если нет рамок, то нет и чувства свободы.
– Сегодня главный враг лектора — Википедия. Слушатель, если он не ленив, может фундаментально самообразоваться. Где ты черпаешь сведения, — в библиотеке или в интернете?
– Я бы сказал, что Википедия сегодня — главный друг лектора. В англоязычном сегменте Википедии встречается много дельных, толковых статей со множеством свежих подробностей. Если умные люди-волонтеры уже собрали результаты новейших исследований и открытий, почему бы не воспользоваться их трудом?
Конечно, на Википедии нельзя останавливаться, нужно проверять ее саму, поскольку она анонимна и не несет ни за что ответственности. Я прохожу по ссылкам, читаю первоисточники, оригинальные исследования, на которые ссылаются составители интернет-статей, в общем, стараюсь сохранять какую-то фундированность. Есть и другие энциклопедии, базы данных, порталы, которыми я пользуюсь регулярно.
Что касается библиотек — нет, я не хожу в городские библиотеки в силу недостатка времени, но скопил относительно приличную библиотеку дома, поэтому сижу за ноутбуком, обложенным книжками.
– Ты совершенен или были неудачи? Уличали ли тебя когда-нибудь в незнании?
– Уличали, и я очень благодарен уличителям, потому что каждое справедливое замечание является подарком мне на будущее, кирпичиком, который я встраиваю в свои защитные укрепления.
Разумеется, я совершаю ошибки, и их больше, чем хотелось бы. Могу поделиться одной, очень смешной. Все мы знаем, что Чайковский был женат на Антонине Милюковой. Но в одной из первых больших программ, которые я провел, звучала музыка Бетховена, Брамса и Чайковского, и почему-то я уверенно заявил, что все трое остались холостяками. После концерта милая девушка подошла и деликатно поправила меня.
– Скажи пожалуйста, а бывает «тупая» публика?
– В моей системе координат — нет, не бывает. «Тупой» — прилагательное, применяемое к устройству отдельно взятого человеческого мозга. Можно, конечно, задаться целью и попытаться собрать вместе тысячу обладателей таких мозгов, но, к счастью, в реальной жизни этого не случается. Всегда в зале есть очень разные люди.
Я вообще внутри себя не применяю такие термины, как «тупой», потому что в меня вшито природное уважение к публике. Считаю, что публика имеет право на все — даже кинуть в тебя тухлый помидор…
– Ой!
– И ты обязан…
– Подставить другую щеку?
– Да, потому что люди заплатили за билеты. Если, допустим, нам не нравится блюдо в ресторане, мы имеем право сообщить об этом официанту, и уважающий себя ресторан блюдо заменит.
Я считаю, что уважающая себя филармония должна относиться к аудитории с таким же уважением. Клиент всегда прав.
Разумеется, не в художественном программировании. Не стоит слушать людей, если они говорят: «Мы требуем Пятую симфонию Бетховена сто раз в сезон». Но если люди скажут: «Сегодня нам не понравилось, потому что лектор был самодовольный и говорил слишком долго», значит я просто смиренно склоню голову и, может быть, даже попрошу прощения. Ну нет, прощения просить не буду.
– «Подставлю другую голову» (смеется). А есть ли «среднеарифметический слушатель», на которого ты ориентируешься во время подготовки?
– Нет. Мне кажется, что это неверный ориентир, поскольку среднестатистического слушателя не существует, — существует случайный набор разных людей, который ты никогда не сможешь полностью предсказать, ибо тридцать твоих ярых сторонников могут синхронно заболеть, например, после общей сходки, посвященной прослушиванию твоих предыдущих лекций. И на освободившиеся места придут студенты какого-нибудь технического колледжа, которые и музыку-то слушать не хотят, но их заставят, — и всё, все твои расчеты на аудиторию уже не сработают.
Думаю, что верная установка — во время подготовки ориентироваться на себя самого, потому что лишь те идеи, которыми горит рассказчик, могут зажечь кого-то еще. Бенгальским огнем ничего из душ не высекается.
– Вообще-то, я слукавил, была и 14-я заповедь: «Выгляди, как человек!» Я опустил ее, ибо ты со вкусом, стильно одет, у тебя на лбу нет татуировки, а в носу — кольца. И это в эпоху «концертных кальсон Курентзиса»! (Что не мешает мне быть его ярым поклонником.) Элегантная одежда на дороге не валяется. Ты любишь ходить по магазинам, есть время на шоппинг?
– Люблю, но, наверное, потому люблю, что занимаюсь шоппингом пару раз в год. Мне трудно дается выбор из 120 видов носков, предлагаемый сегодня даже в сельском магазинчике где-нибудь под Рязанью, и муки выбора настолько отвращают меня от попыток прийти в магазин на следующий день, что шоппинг откладывается на полгода. Но вообще да, я получаю удовольствие от хорошей одежды и особенно люблю покупать ее в путешествиях.
– Следующая группа вопросов —
«Тимофеев-критик»
— Эпиграфом к ней я взял цитату, конечно же, из журнала «Музыкальная академия». В номере № 4 за 2024 год в замечательной статье замечательный Николай Слонимский замечательно цитирует Дебюсси: «Критик очень редко любит то, о чем пишет».
В каждом концерте между сценой и зрительным залом проходит линия фронта. По одну сторону самоутверждается артист, по другую — заплатившая деньги и поэтому благожелательная публика. В ее ряды пробрался критик, взявший на себя право оценивать артиста и влиять на мнение слушателя. Кто он? Ложка дегтя?
– Критика обидеть еще проще, чем художника, поэтому во мне по умолчанию присутствует сочувствие к этому «маленькому человеку», коим я сам был, а может, и буду. Ложкой дегтя я назвал бы слушателя с невыключенным мобильным телефоном или с хрустящими конфетами в звенящих обертках, но отнюдь не критика, который сидит тихо и не мешает музыке разворачиваться.
Думаю, что сегодня в музыкальном мире очень не хватает едкой, блестящей, талантливой критики, потому что она служит барометром, на который можно ориентироваться и аудитории, и самим музыкантам — при желании. Никто никого не обязывает ориентироваться, любой музыкант может сказать: «Я не читаю статьи о себе, вот вчера не прочитал еще две рецензии, а ту, позавчерашнюю, вообще не видел».
В XIX веке, в среде, в которой рождалась филармоническая культура, критик был важной частью единой экосистемы. Да, в экосистеме есть животные, которые едят других, есть те, что питаются падалью, и те, которые оставляют свою подпись под деревом. Все эти сравнения часто употребляются по отношению к критикам. Но мы ведь знаем, что все животные важны.
Даже если критиков ненавидеть, нужно признать, что без них музыкальный мир становится менее одушевленным пространством, где человек человеку порой не друг и не враг, а бревно.
– В Берлине установлен памятник Готхольду Эфраиму Лессингу, одному из основоположников немецкой классической литературы, поэту, драматургу, теоретику искусства и литературному критику. Когда есть много денег, постамент памятника украшают различными скульптурными излишествами, что здесь и случилось. На тыльной стороне памятника примостился полуголый крылатый молодой человек с плеткой в руках. На информационной доске написано, что он — аллегория критика.
Где граница дозволенного для критика (я имею в виду не хождение голышом, а плетку)?
– Граница дозволенного возвышается перед оскорблениями, которых не должно быть в любом случае, и перед ложью. Если критик намеренно или по незнанию пишет неправду, допустим: «В третьей части сонаты Григорий Соколов играл мимо нот», но есть запись концерта, и ясно, что ни одной грязной ноты не было, — это, конечно, находится за рамками. Все остальное считаю позволительным, включая любой субъективизм.
Критика — это искусство субъективного высказывания. Критику не нужно пытаться быть объективным, поскольку объективного восприятия искусства не может быть по определению. Критик может ругать, не переходя границу оскорблений, может подрывать любые авторитеты — это входит в круг его профессиональных инструментов.
– Существуют стереотипы, «приклеенные» к исполнителям критиками. Так, немецкая критика уже долгие годы поносит Ланг Ланга, упрекая его во всех смертных исполнительских грехах. Но «собаки лают — караван идет», и, слава богу, артисту на это глубоко наплевать, как, впрочем, и публике: на его концертах яблоку негде упасть.
Есть в России аналогичный пример?
– Лет пятнадцать-двадцать назад — да, были такие примеры, было много негативной критики в адрес крупнейших музыкантов, собирающих аншлаги. Сегодня, к сожалению, таких примеров нет, потому что критика стала боязливой, аккуратной, что объясняется недостатком здоровой конкуренции, недостатком свободы.
В российской музыкальной среде почти все деньги сосредоточены в руках лидирующих музыкантов и государственных организаций. Ни те, ни другие не заинтересованы в язвительной критике. Когда критик смело пишет, что он думает про какую-нибудь звезду, звезда начинает предпринимать усилия по изживанию критика с планеты Земля. Его прекращают приглашать, скажем, в местную филармонию — хотя в идеальном мире его и не должны приглашать: билеты ему должна оплачивать газета.
Но сегодняшние газеты не могут оплачивать билеты критикам или не хотят; более того, в газетах остается все меньше места для критических рецензий; и в итоге критик, если он смело поругал того, кого считает нужным, остается без работы. Это очень печально.
Был случай, когда герой рецензии отказал мне в интервью из-за того, что рецензия ему не понравилась. Отказал, закрыв для меня не только себя, но и государственную организацию, которой он руководит. Был даже случай, когда меня пытались снять с поезда за «неправильную» рецензию.
Так что я бы предпочел, чтобы было как в Германии: пусть люди не слушают критиков и ходят на Ланг Ланга, но пусть у критиков хотя бы будет возможность писать честно то, что они думают.
В нашей музыкальной среде много элементов шоу-бизнеса, и если какой-нибудь исполнитель умеет быстро потеть, вскидывать руки и ломать рояли, а еще красиво кланяться до земли и фотографироваться топлес, то вполне возможно, что современная аудитория, которая не читает критиков или не доверяет им, будет ходить на него всю жизнь, притом что играть он может посредственно.
– В сегодняшней России есть неприкасаемые исполнители, на кого нельзя «открыть рот»?
– Они не то что неприкасаемые, ты можешь открыть рот, но должен быть готов к тому, что его закроют принудительно.
– Для меня важным аспектом оценки уровня критика является его литературная одаренность. Когда читаешь критические работы Бернарда Шоу, наслаждаешься словом, хотя имена артистов уже давно забыты. Прокомментируешь?
– Литературный дар является одной из главных составляющих хорошей критики, наряду со способностью генерировать идеи, чуткостью и вкусом. Тут я солидарен и с Бернардом Шоу, и с Оскаром Уайльдом, который говорил, что критику мы читаем, в общем-то, как литературу, мы хотим читать ее как хорошую литературу. Бывает, что критическая рецензия на концерт оказывается более интересным произведением искусства, чем сам концерт.
– Попав в Германию, я с восторгом открыл для себя критические статьи Йоахима Кайзера. Позже я узнал, что за ним прочно закрепилось прозвище «Papst» (как папа римский), а его книгу «Большие пианисты нашего времени» нарекли «Фортепианным Мишленом». Мне посчастливилось: он был на моем выступлении, и мы потом долго разговаривали. Удивительный баланс вкуса, такта, понимания и литературного мастерства. Есть ли сейчас такие Кайзеры в России?
– Есть. Я люблю, как пишут Екатерина Бирюкова, Юлия Бедерова, Сергей Ходнев. Во времена расцвета российской критики, которые пришлись на 1990-е годы, таких имен было гораздо больше. Из них хочу сейчас вспомнить Петра Поспелова. Все перечисленные — такие мастера, что, даже не зная, о чем они пишут, я точно открою любой их текст, будучи уверенным, что получу удовольствие.
– В искусстве порой встречаются случаи художественной несовместимости, неприятия: Глинка не любил Листа, Чайковский — Брамса и Вагнера. Имеет ли критик на это право?
– Да, критик имеет такое право, поскольку, повторю, он субъективен. Я читаю критика не для того, чтобы узнать, как прошел концерт на самом деле, а чтобы зарядиться его идеями, «услышать» концерт его ушами и продолжить свои размышления на основе прочитанного. Критика — это пища для ума, а не судебный приговор.
– В качестве секунды воздуха предлагаю хорошее название для уголка интеллигентного критика в популярном журнале: «Дело вкуса». Обязательна ли критика в критической статье? Если да, то нормировано ли ее количество (в процентах по отношению ко всему тексту)?
– Конечно, нет. Если критик испытал эйфорию на концерте, он имеет полное право написать восторженную рецензию без единого слова критики. Не стоит подтягивать себя в ту или иную сторону для создания какого-то баланса. Баланс — не то, чего ждешь от критической статьи. Ждешь глубины, смелости и стройности, как писал Пушкин о Моцарте.
– Может ли критик быть защитником, а не обвинителем?
– Ну конечно. Стереотип о том, что критики всегда поносят и ругают, связан только с обидчивостью музыкантов. Музыканты всегда обращают внимание на негатив. Многим кажется, что хвалить их должны по умолчанию, но стоит критику написать, что чуть-чуть не хватило чистоты интонации в предпоследнем такте, начинается война: «Как он смеет?!».
Это естественно, потому что в современном обществе вежливость частично трансформировалась в политкорректность. Все приучены к взаимным похвалам кукушки и петуха, но это, в общем, неправильно. Сам я получаю удовольствие, когда про меня пишут гадости, — меня это веселит, раззадоривает. Как сказал классик, «главное, чтобы обо мне говорили, пусть даже хорошо».
– Прекрасно! Поскольку тебя раззадоривают шутки, позволю себе две шутки на тему «критик и артист»:
Артист приговорен к высшей мере наказания — критической статье.
Диплом с отличием для критика: лицензия на «отстрел» артиста.
Идем дальше…
Беседовал Семён Скигин