Большой театр показал оперу «Мадам Баттерфляй».
За пультом стоял Валерий Гергиев, и скажу сразу: это была удачная работа. Чуть замедленные темпы подчеркивали изначальный трагизм истории, но без излишних сантиментов, а смесь страстной живости с медитацией очерчивала идею, что музыка Пуччини следует принципу «европейский театр, играющий в Японию».
Как и положено итальянцу, в начале прошлого века пишущему оперу по пьесе американского драматурга. Тамтамы, японские колокольчики, флейты и арфы — опора музыкальных «японизмов», тонкий межкультурный колорит – всё было схвачено со стремлением соответствовать словам композитора: он мечтал в этой опере «заставить весь мир рыдать». Заставил, конечно.
Режиссер Ксения Шостакович хотела вместить в постановку всё. И «реалистическую» доступность общей картинки, и воспоминания о знаменитом «ритуальном» спектакле Уилсона (он шел в БТ), и знания, полученные от консультанта по Японии.
Все это, кроме последнего, смешивала сценограф Альона Пикалова. За постановку особо изысканных «дальневосточных» рук и семенящую походку с поклонами отвечала, надо полагать, режиссер по пластике Нана Татишвили.
Связь культур олицетворяли и нарядные, с цветовой символикой от белого к красному (у главной героини) «японские костюмы с уклоном в фэшн», как сказала Шостакович об авторе сценических одежд Игоре Чапурине.
К обычному визуальному раскладу (традиционный дом с подвижными ширмами, фонарь, одинокая сосна, сад камней, цветы-ирисы, дядя, громко проклинающий за измену своему и родному, родня невесты в кимоно, картинный князь-жених под плоским зонтиком и пр.) добавлены духи предков – актеры миманса. Они в черном и корчатся на сцене еще до начала звучания музыки.
Среди мужчин есть и дух-женщина в белой маске театра, но эта фигура в финале поможет смертной героине умереть. Весьма эффектная сцена, надо сказать: Баттерфляй в красном и маска в черном движутся навстречу друг другу по крыше дома, там сталкиваются, и нож вонзается в тело страдалицы. Предатель же любви и верности внизу и сбоку отчаянно кричит имя бывшей возлюбленной.
Ксения Шостакович страстно ненавидит Пинкертона, словно он не оперный герой, а реальная личность, и в интервью поклялась не допустить, чтобы мерзкий офицер из потребительского общества мог после этого поступка беспечно пить кока-колу и плодить внебрачных детей по всему миру.
Ей мало реплики из либретто, когда сам персонаж говорит о том, что ситуация будет его преследовать до конца дней. Мало ли что негодяй сказал в аффекте, потом забудет. А если ему в финале явить прежде незримых черных духов предков, не забудет. И будет ими наказан, как античный мифологический герой, которого преследовали богини мщения.
А также будет мыкаться с черствой женой Кейт (по воле авторов она тоже в черном, как вдова). То есть с бесчувственной американкой, нагло сующей – и в какой момент! – деньги японской прислуге (Судзуки – Алина Черташ).
Пятнадцатилетнюю наивную гейшу, жертву своих химер, которая приняла прихоть за любовь, с «веселым щебетанием юности» и предельной доверчивостью, трудно сыграть опытной оперной примадонне. Динара Алиева и не сыграла, хотя была очень тщательна в мизансценах – трогательно обнимала белый китель «мужа» и ласкала сына. Зато очень прилично спела, особенно трепетные слова надежды во втором акте. Трудная партия лишь иногда сбоила на предельных верхних нотах.
Иван Гынгазов (Пинкертон) в белом мундире больше стоял, чем делал что-либо иное, ни страсти в начале, ни смятения в конце он не показал, увы, да это почти и не поставлено, и, как всегда, певец излишне форсировал красивый голос. Все время удивляюсь, зачем он это делает. Видно, так страсть и демонстрирует.
Шарплес (Дмитрий Чернов) запомнился стандартностью облика: почти все шарплесы, как и все жермоны в «Травиате» всегда держатся строго, как истинные джентльмены, и неторопливо ходят с тростью.
Этот вполне добротный, но ничем не выдающийся спектакль будет пользоваться спросом. Законы мелодрамы он всецело соблюдает, что еще нужно? Кстати, буклет указывает, что, по правилам японского языка, имя героини нужно произносить как Тё-Тё сан. Но не будем переучиваться. Рим тут никогда не станет «Рома». Чио-Чио-сан тоже останется.
Майя Крылова