Когда мне предложили выступить в Пушкинском музее на Декабрьских вечерах с программой «Марк Шагал и музыка», я, конечно же, очень обрадовался. Престижная площадка, любимый художник, замечательные солисты Молодежной оперной программы Большого театра – все складывалось как нельзя лучше. К тому же меня попросили сказать вступительное слово.
Готовясь к нему, я оказался перед горой материалов о великом художнике. Я решил не цитировать общедоступную информацию – при желании её легко получить в интернете. Мне захотелось публично признаться в любви к Шагалу, поделиться со слушателями тем, что будит во мне его творчество, o близости его живописи к моим музыкальным пристрастиям.
«…Я хотел петь как птица, без теории, без метода».
(Шагал о своей работе над плафоном Парижской оперы)
По свидетельству очевидцев, жизнь богов на Олимпе особым комфортом не отличалась. Вследствие небольших размеров горы, ее население обитало в стесненных условиях, что-то вроде коммунальной квартиры. Посему ютившиеся там музы были вынуждены не только жить, но и работать сообща. Как следствие – некоторые артисты, художники и литераторы до нынешних времен попадают под крыло сразу нескольких богинь вдохновения.
В 1887 году, 6 июля, в белорусском Лиозно Оршанского уезда Могилёвской губернии спустился целый десант крылатых богинь, чтобы наградить новорожденного Моисея Хацкелевича Шагала множеством талантов: так на свет появился художник, гравер, дизайнер, график, поэт, иллюстратор, сценограф, керамист.
Согласно другим источникам, музы приземлились не в Лиозно, а в Витебске (не исключено, что произошел сбой в работе навигации – такое случалось в те времена нередко). Этой версии придерживается и сам Шагал:
***
Впервые я выехал за рубеж в 1975 году для участия в конкурсе. Не было ни гроша, да вдруг алтын – «зарубеж» оказался круче некуда: я попал в город хрустальной мечты Остапа Бендера, Рио-де-Жанейро и сделался там богатеем: в день мы получали пять долларов суточных!
Отправившись в книжный магазин (книги были тогда в Советском Союзе недостижимым предметом роскоши), я на четыре доллара приобрел три альбомчика живописи, каждый размером с почтовую открытку. От имен художников попросту кружилась голова: Дали, Модильяни и Шагал.
Такие деньги не выбрасывают на ветер: что-то определенное манило меня именно к этой троице, хотя в серии была представлена целая армия живописцев. С творчеством Дали и Модильяни я уже был достаточно хорошо знаком, а мой роман с Шагалом только начинался.
Каждому виду искусства отведена определенная область существования: музыка – это мир движения, а скульптура, живопись и архитектура – царство статики. Но порой исключения интереснее правил. К примеру, в Адажиетто из Симфонии № 5 Густава Малера, его же «Ich bin der Welt abhanden gekommen» или в «Здесь хорошо» Рахманинова царит штиль, временнáя гладь. Этот феномен сродни медитации в буддизме. Сидит йог сиднем, замер, а внутри у него чуть колышется нирвана. Религиозная мистика на марше!
А в «недвижных» искусствах случается противоположное: скульптура «Геба» Aнтонио Кановы дарит эффект парения легкокрылой богини юности над облаками. Мрамор в полете!
Гений живописи немецкого романтизма Каспар Давид Фридрих в своей картине «Меловые скалы на острове Рюген» изобразил трех людей, стоящих над пропастью. Признаюсь, я страдаю страхом высоты. Так вот, смотреть на эту картину, чтобы не свербило в животе, я не могу!
Живописи подвластны и звуковые эффекты: лицезрея «Крик» Мунка или «Третье мая 1808 года в Мадриде» Гойи хочется заткнуть уши. Необъяснимое может произойти даже в архитектуре: когда стоишь перед Burj Al Arab в Дубаи (известным и как отель «Парус»), чудится, что «он бежит себе в волнах на раздутых парусах».
Такие феномены подвластны только самым великим, и Марк Шагал, без сомнения, из их числа. В его живописи меня привлекают две особенности: ее тождество с музыкой и полное отсутствие земного притяжения (как будто Ньютон не ложился под яблоню!). Каждая фигура на полотнах Мастера подстать безупречно сыгранной фразе, причем, в музыке особого, шагаловского толка. В ней нет тактовых черт, нет ритмического принуждения и давящих традиций стиля и формы. Как художнику хочется – так и звучит эта мелодия. Прекрасное музыкальное беззаконие. Изысканное, непринужденное, без зафиксированной тональности. И, что важно, его музыка не умозрительно конструктивна, а, напротив, эмоционально благозвучна.
Музыкальные инструменты – непременный атрибут живописи Шагала: на скромной по размерам выставке работ художника в Пушкинском музее я принялся считать, сколько же скрипок изображено на выставленных полотнах. После 23-ей сбился.
Очевидцы рассказывают, что в спектаклях, в создании которых художник принимал участие, музыка, звучащая со сцены, словно переплеталась с его декорациями и костюмами. Особое место занимает «Волшебная флейта» горячо любимого им Моцарта в Нью-Йорке (1967). Этой постановке художник посвятил три года своей жизни, создав более ста двадцати костюмов, тринадцать задников и огромный занавес «Финал». МЕТ’у посчастливилось стать обладателем и уникального по своим масштабам и красочной наполненности диптиха из двух панно «Источники музыки» и «Триумф музыки».
Цена признания
В наш прагматичный век всему есть цена, выраженная цифрами. На торгах Sothebyʹs в Нью-Йорке картина Марка Шагала «Влюбленные» была продана за $28,453,000. Много это или мало? Если за футболиста выкладывают сто пятьдесят миллионов, то эти жалкие двадцать восемь миллионов, по мне, очень недорого! К тому же, случайная травма может в мгновение ока уничтожить подобную футбольную инвестицию, а у картины Шагала есть шанс жить веками (если, конечно, она не попадет в руки следующего поколения фашистов – в Третьем рейхе его полотна уже сжигали).
Теневая сторона законности – преступность, но с ее помощью можно определить реальный показатель интереса к тому или иному художнику. Недавно я прочел, что самые «подделываемые» художники – это Дали, Пикассо и Шагал. Мне это показалось замечательным: значит есть спрос на их творения! Информированные коллекционеры и не подумают покупать живопись в интернете или в дешевых галереях, зато широкий круг собирателей «для души» наивно верит на слово, так что изготовление подделок ныне поставлено на индустриальную основу!
Прекрасно понимая, что мне всучивают суррогаты, я все-таки купил несколько литографий Дали, Пикассо, Шагала. Конечно, малоприятно быть обманутым, но ощущение причастности к искусству великих слегка приглушило обиду. Полагаю, сонмы художников были бы счастливы и даже приплатили, чтобы их произведения «по-черному» копировали и продавали.
Недавно из прекрасного фильма о жизни и творчестве Альбрехта Дюрера я узнал, что уже тогда, в XV веке (!) его произведения подделывали на широкую ногу. Желание обладать его литографией зайца или рук, сложенных в молитве, распространилось по всей Европе.
***
В восприятии произведения искусства испить чашу до конца невозможно. Нельзя раз и навсегда наслушаться симфонией Брамса. При каждом следующем обращении к ней ты идешь дальше. Точно так и живопись. Невозможно до конца насмотреться на картину Рембрандта. В моем доме все, что висит на стенах, находится в постоянном контакте со мной, «допущено» в мой внутренний мир.
Конечно же, свою сокровищницу я хорошо изучил, но каждое свидание, каждый новый контакт, каждое зрительное общение с моей приватной экспозицией не только приносит эмоциональное удовольствие, но и дарит что-то новое. Люблю глазеть на стены!
Прежде чем съехаться с кем-нибудь под одну крышу мы долго выбираем. Так и с настенными украшениями в собственной «норе». При этом невозможно сказать: я боготворю этого художника, мне «по шерсти» всё, им созданное. К примеру, я – большой почитатель Пикассо, но его «Гернику» никогда бы не повесил в своем доме. Смотреть на нее каждый день – моих нервов бы на это не хватило!
У меня висят две работы Шагала. Одна из них — «Моисей со скрижалями завета, смотрящий вверх». Прекрасная литография без авторской подписи, купленная мной, к сожалению, задорого. Но тем не менее, денег, выложенных за нее, мне не жаль – уже долгие годы я «изучаю» ее, но так и не насытился!
Во Франции с 1946 по 1982 годы издавался журнал «Derrière le Miroir». Это был, наверное, самый значительный журнал о живописном искусстве XX века. Каждый его номер был посвящен одному из крупнейших художников-современников, а главной приманкой была не подписанная автором и размноженная типографским способом литография превосходного качества, как правило, специально созданная художником для этого журнала. Собиратели гоняются за «Derrière le Miroir», и стоят они бешеных денег.
В 1980 году в Дрездене я познакомился с директором знаменитого музея «Kupferstichkabinett», профессором Вернером Шмидтом, по справедливости, считающимся одной из самых значительных фигур послевоенного мира искусства в Германии. Он пригласил меня домой, и в этот незабываемый вечер поведал много интересного.
Тогда я услышал рассказ, как, готовя в музее авторскую выставку Шагала, он поехал к нему в Париж. Отправляясь к художнику, он захватил с собой литографию из «Derrière le Miroir» и в конце вечера попросил дать автограф на этом листе. Но Шагал отказался: «По контракту я не имею права этого делать, но я нарисую сейчас специально для вас маленький сувенир-посвящение». Художник взял лист бумаги и нарисовал знаменитого петуха, домик и сделал трогательную подпись. «Kак видите, – улыбнулся мне Шмидт, – бизнес в мире искусства строго регламентирован!»
***
Музыкальность – свойство, приобретаемое как генетически, так и через воспитание. Детские впечатления от игры дяди Ноя нашли у Шагала воплощение не только в многочисленных Скрипачах, но и в его способности воспринимать и любить музыку.
Этот механизм мне доподлинно понятен: мой дядя был профессиональным скрипачом и даже очень хорошим – он был концертмейстером вторых скрипок оркестра Мравинского. На все семейные праздники (дни рождения, Новые года и так далее), он брал с собой инструмент. Плохо помню, чтó он тогда играл. Но, естественно, не «Каприсы» Паганини, а то, что все знали, любили и могли подпевать.
Еврейская религиозная музыкальность разнится от традиционно европейской своим эмоциональным экстремизмом. Что-то вроде восточных сладостей, состоящих исключительно из меда с обильным добавлением сахара. Свое первое впечатление о музыкальном иудаизме я получил на еврейском кладбище. Два раза в год, по весне (чтобы посадить цветы) и осенью (чтобы подготовить могилу к зиме), бабушка призывала семью поехать на кладбище. Приехав, мы «искали старика», чтобы тот помолился. Являлся человек в сильно обношенных черных одеждах, который, спросив имена покоящихся в могиле и пришедших навестить их, начинал дико орать (язык этой молитвы я не понимал, поэтому воспринимал исключительно шумовой эффект).
Вся церемония длилась недолго, со стариком расплачивались, его такса составляла несколько рублей (да и других средств не было – сами были бедными). У Шагала я с удивлением обнаружил подобных «черных» персонажей на его живописных полотнах!
Конечно, Шагал не всем люб. Моцартовские пуристы наверняка поморщат нос, услышав мелодии зальцбургского гения в белорусском захолустье. Такие борцы за «подлинность» были, есть и будут. Помните, в «Моцарте и Сальери»:
«Мне не смешно, когда маляр негодный
мне пачкает Мадонну Рафаэля,
мне не смешно, когда фигляр презренный
пародией бесчестит Алигьери».
Но интересно, что Моцарт в трагедии Пушкина охотно веселится, слушая свои мелодии в трактирной интерпретации.
Могу представить, что Шагал услышал Моцарта впервые в исполнении его дяди Ноя, прототипа Скрипача на крыше. Необычайно одаренный брат художника Давид, рано ушедший из жизни, по воспоминаниям, прекрасно пел и играл на мандолине (инструменте, сопровождающем серенаду Дон Жуана «Deh, vieni alla finestra»). С помощью Давида сестра художника, Маруся, выучила несколько оперных арий. Так что, от Зальцбурга до Витебска не так и далеко, как это кажется на первый взгляд.
Моисей Хацкелевич Шагал
Как правило, Художник навсегда остается верен миру своего детства. Видимо, нужно где-то иметь исходную точку, ибо странствовать, скрываться, бежать евреям на роду написано.
Шагал, куда бы ни забрасывала его судьба, везде оставался местечковым белорусским, витебским евреем. И даже «европейская» подпись на работах «Marc Chagall» ничего не изменила.
Марк Шагал сполна насладился прелестями пресловутой русской «черты оседлости» – царями и государством узаконенного антисемитизма, вовремя унес ноги от советских большевиков, с 1922 по 1937 год был человеком без гражданства, и даже затем, получив французский паспорт, французом не стал. Как в анекдоте: «бьют не по паспорту»!
Осталась в памяти широкая волна протестов, вызванная тем, что еврей будет расписывать плафон Парижской оперы. Формально, французская демократия одержала вверх, и художник получил заказ, но (тем не менее!) старый плафон «под Шагалом» сохранили: когда наступит судный день и отдерут «мазню иноверца» – старая опера засветится в «первозданном христианском блеске».
Любая власть любит украшать себя чужими перьями: после вручения Шагалу французского паспорта, во всех справочниках он стал фигурировать как «французский художник».
Вспоминается аналогичная история с Сергеем Васильевичем Рахманиновым, вынужденным незадолго до смерти взять американское гражданство (чтобы семья могла унаследовать его состояние). В единочасье стал он «американским композитором русского происхождения». Но, все равно, Шагал никогда из Витебска не отлучался, и, что самое удивительное, прежним остался и сам Витебск.
Мой друг, человек эмоционально и литературно высокоодаренный, так сформулировал свое впечатление от недавнего посещения города:
«В Витебске меня не покидало состояние слегка грустного умиротворения, воздух был влажным, и дух места будто тоже, и я подумал, что летать над таким городом должно быть не только очень приятно, но и уютно.
Хотя полет вроде бы противоречит понятию уюта, у Шагала получаются именно такие полеты, и Витебск им очень способствует».
***
Великим дано освящать место, куда приходят к ним на поклонение. Даже не знаю, едут в Ватикан, чтобы прогуляться по штаб-квартире Папы Римского или чтобы воочию увидеть фрески Леонардо да Винчи и Рафаэля.
Впервые попав в Париж, я в тот же вечер купил билет в Гранд опера. Помню, давали Моцарта. Постановка была так себе, но мне это было не так и важно: я, как астроном, пялил глаза наверх. Надо мной было небо искусства, галактика Шагала!
Семён Скигин