«Вооружен и очень опасен!»

Кирилл Серебренников поставил в Берлинской Комише Опер «Дон Жуана» Моцарта.

«Дон Жуан» Моцарта дарует режиссеру желанную возможность для проявления самобытности и таланта. Во-первых, в опере реалистическая фабула соседствует с мистикой финала. Во-вторых, всё крутится вокруг секса – а это беспроигрышно щекочет нервы публики и нестареюще современно. Где, как не в этой опере можно попытаться перещеголять коллег и заставить о себе говорить!

Последняя громкая премьера «Don Giovanni» состоялась в Зальцбурге в 2021 году. Звездный состав исполнителей, режиссура Кастеллуччи, Курентзис за пультом и прямая ТВ трансляция по всему миру – многое запомнилось из той постановки. Но, главное, режиссеру удалось заставить многомиллионную армию любителей музыки, собравшуюся перед экранами телевизоров, почувствовать себя полными идиотами.

По традиции телеканал «Arte» предваряет каждую музыкальную передачу примитивным вступительным словом, рассчитанным «на каждого». В тот вечер ведущая сразу предупредила «каждого» о тщетности попыток понять логику увиденного и предложила попросту насладиться первоклассным исполнением великой оперы.

После той премьеры прошли почти четыре года, но по-прежнему любая новая инсценировка этой оперы Моцарта вступает в незримое соревнование с содеянным тогда в Зальцбурге.

Спектакль Кирилла Серебренникова в Берлине начинается с того, чем обычно всё в жизни заканчивается – с гроба. Происходящее на сцене во время увертюры кажется до боли знакомым: действительно, мы уже видели идентичное (но без музыки Моцарта) в телевизионном сериале «Two and a Half Men», в эпизоде, когда вокруг гроба очаровательного ловеласа Чарли собрались соблазненные им поклонницы.

Но если там это было последней точкой многосерийного повествования, то здесь с гроба всё только начинается и, что самое важное, лежащий в гробу Дон Жуан жив и здоров! Любой понимающий в медицине может в этом убедиться: весь спектакль кардиограмма главного героя бегущей строкой проецируется на декорациях. Решающую роль в «воскрешении» героя играет то, что ему оказывается квалифицированная медицинская помощь – из гроба его быстро перекладывают на больничную кровать (внешне всё выглядит точно как в сериале «Молодые врачи»).

Подлинный талант в узде не удержишь, и Серебренников сразу ошарашивает зрителя нетрадиционным прочтением всем набившего оскомину ходульного сюжета: оказывается, Церлина и Мазетто относятся к медицинскому персоналу больницы. К тому же, наша наивная простушка уже на сносях (ребенок действительно появится на свет во время антракта). Дон Жуан охотно принимает от нее медицинскую помощь, а будущая мать, несмотря на пикантность своего положения, не без удовольствия поддается чарам своего пациента (Дон Жуан всё-таки!).

Одним словом, в медицинском сравнении, Серебренников против Кастеллуччи – 1:0.

Далай-лама и Папа Римский

Смена руководящего персонала в Ватикане – хороший повод, чтобы сконцентрироваться на религиозных аспектах обеих постановок.

Зальцбург известен красотой своих церквей и соборов. Но местные краеведы впустую тратили время на поиск алтаря, перед которым проистекает сценическое действо. Оказывается, Кастеллуччи реконструирует интерьер одного из зальцбургских соборов, которого… уже давно не существует. Вот она – фантазия мастера! И не случайно это так восхищает многоуважаемую М. И. Нестьеву (статья в журнале «Музыкальная академия» № 4 за 2024 год), увидевшую в сцене у алтаря симптомы мирового религиозного кризиса, а в зажженных лампочках – напоминание о военных конфликтах в современном мире (!). Так «примитивное» моцартовское «форте-пиано» превращается в громогласное фортиссимо коллизий современного мира.

На это глобальное обобщение Серебренников находит свой, более чем убедительный ответ: не в католицизме, а в тибетском буддизме спрятан ключ к пониманию механизма действия сюжета оперы Моцарта. Тибетский монах, в первом акте одиноко сидящий в персональном ящике (из подобных, но разного размера контейнеров-кубиков состоит декорация), к финальной картине получает подкрепление со стороны дружно переметнувшегося в иную веру хора, и, надо честно сказать, черные буддистские одеяния смотрятся на певцах и певицах очень убедительно.

А к тем, кто еще не отважился на религиозную трансформацию, режиссер обращается в программке вечера с концептуальными объяснениями. Оказывается, всё происходящее находится в сфере желаний и представлений Дон Жуана, помещенных режиссером в область Bardo (согласно буддийской философии, переходной фазы состояния сознания между этим миром и загробной жизнью). Для ясности режиссерских намерений, каждый исполнитель получает свою танцующую тень-двойника (подобный прием Серебренников уже использовал в своей берлинской постановке «Свадьбы Фигаро», когда Керубино «раздваивается» на поющую меццо-сопрано и молчаливого актера – что-то вроде глухонемого Герасима в «Муму» Тургенева, только без собачки). А для тех, кто всё равно ничего не понял, по сцене постоянно переставляются неоновые слова-подсказки: «да» и «нет» (по-итальянски «si» и «nо»).

Одним словом, католический валет с легкостью побивается козырным тузом буддизма, и в религиозном аспекте соотношение сил можно оценить как 1:0 в пользу Серебренникова.

Секс

Для вещественного доказательства деяний Дон Жуана Кастеллуччи выпускает на сцену под сотню женщин разных возрастов, телосложения и степени привлекательности. Но в либретто (см. арию Лепорелло) четко прописано их количество – 2065, и даже большая зальцбургская сцена не позволила бы всех их одновременно продемонстрировать публике, так что режиссер стреляет вхолостую. Серебренников предпочитает количеству качество.

Внимание, мировая премьера! Его Дон Жуан «всеяден» и не брезгует также и мужчинами, вот почему в Берлине Донна Эльвира трансформируется в Дона Эльвиро. Хотя моцартовский текст слегка сопротивляется этому, в современном немецком театре (где предусмотрены туалеты для трех полов) это можно пережить.

Кстати, подобные сексуальные вольности у Серебренникова не впервой: в мюнхенской постановке «Носа» Шостаковича майор Ковалёв в финале предстает педофилом.

И снова 1:0 в пользу наших!

Каст

Хочешь того или нет, но говоря об опере, трудно обойти стороной музыкальную сторону. К сожалению, у кого денег больше – у того и певцы лучше, и маленький Зальцбург значительно опережает большой, но бедный Берлин. Тем не менее, воздадим должное труженикам верхнего (Церлина и Донна Анна) и нижнего (Командор) регистров – в отсутствии старания упрекнуть их нельзя.

Конечно, Серебренников не был бы собой, если бы не подготовил для слушателей неожиданность. Роль отца Донны Анны вырастает до глобального философского звучания: нет, убиенный не поет, но на протяжении всего спектакля бродит по сцене в окровавленной рубахе и по-немецки поучает Дон Жуана буддийскими текстами.

Так что, не пением единым живет опера, и здесь соотношение сил я определил бы как 1:1.

Голы, очки, секунды

В эпоху Моцарта людям совершенно нечего было делать, и, чтобы убить время, они шли в оперу. Сегодня, когда каждая минута на счету, режиссер торопится в отведенное время дать слушателю как можно больше информации.

У Кастеллуччи – плохие карты: в его спектакле за пультом стоит Курентзис, который как никто наделен способностью плыть по музыкальному течению, не впадая в спешку. Серебренникову повезло намного больше: дирижер Джеймс Гаффиган четко укладывается в отведенное ему время (и это при том, что по режиссерской концепции «Дон Жуан» получает небольшой музыкальный «довесочек» – Реквием того же Моцарта до «Lacrimosa» включительно!). Поэтому, чтобы справиться с задачей и уместиться в традиционные три с половиной часа, приходится нестись, как ошпаренному.

Помните, у Булгакова в «Мастере и Маргарите»: «Маэстро! Урежьте марш!!», так и Гаффиган «на скаку» урезает что можно и нельзя. Учитывая такой цейтнот, можно простить, что певцы и оркестр, как правило, находят темповое единство с дирижером не сразу, но заканчивают музыкальные эпизоды на удивление вместе.

А что касается Реквиема, то в бодреньком темпе он очень даже неплох и развлекателен, благо, на всем его протяжении музыке подтанцовывают артисты театрального балета (воздержусь от сравнений с великим балетом Ноймайера на эту же музыку в Гамбурге).

По устоявшейся традиции, Реквием не только танцуют, но и поют, с чем хор театра и солисты справляются на «троечку», зато не злоупотребляют терпением публики и в отведенное время «выдают на-гора» значительно больше, чем в Зальцбурге.

Однозначно, 1:0 в пользу Берлина.

О творческом наследии

Возможно, кто-то не согласится с отдельными деталями постановки «Дон Жуана» в Комише Опер. Но то, что Серебренников – режиссер чеховской школы, не заметить нельзя. Ружье на сцене не висит. Зато стоит гроб. Будьте уверены, это не случайно – к концу спектакля он непременно будет закопан или его содержимое вознесется.

Другой пример. Если артистка в начале выходит на сцену одетой, то к финалу она обязательно оголится. Зря одежду в концепционном театре не носят. Вот оно – чеховское наследие!

А Кастеллуччи таких творческих корней не имеет, так что, бессмысленно висит в воздухе карета, катаются баскетбольные мячи и неприкаянно бродят по сцене различные животные.

Кирилл Семенович, поздравляю, 1:0.

В ногу со временем

Классика не стареет и должна идти в ногу со временем. В сегодняшней Германии, когда машина промышленности не наращивает свои обороты, а, наоборот, замедляет, правительство экономит везде, где только можно, и, как всегда в период кризисов, первый кандидат для этого – культура и искусство. Конечно, протесты бессмысленны, но и молчать тоже нельзя. В знак поддержки берлинской культурной сцены Серебренников лишает Дона Оттавио aрии «Il mio tesoro» и письменно сообщает публике об этом с плаката, выставленного на сцене (хотя, по чести, я лишил бы певца и другой арии – так он беспомощно плох!).

Серебренников – режиссер со своим, четко сложившимся почерком, поэтому, говоря о «Дон-Жуане», трудно воздержаться от параллелей с его другими спектаклями, которые мне довелось посмотреть.

Первая картина постановки «Свадьбы Фигаро» в том же театре. Сцена представляет собой двухэтажную конструкцию. Режиссер останавливается на простом, но убедительном приеме: внизу, «на дне», где потолок «давит» на голову, помещается бытовка обслуживающего персонала, а наверху – заоблачно-высокие залы графских покоев.

Публика может лицезреть, как почти все участники спектакля сначала раздеваются до нижнего белья, а потом надевают на себя рабочую одежду (исключение составляют Граф и Графиня: кто не работает – тот не переодевается). Таким образом, исподнее в спектакле восходит до символа социального неравенства. Браво!

Как по нотам

Должен ли оперный режиссер знать нотную грамоту? Может, но не обязательно: умная концепция важнее. Но самых лучших результатов добиваются, когда постановщик и с тем, и с другим на «ты».

Какие ассоциации может вызывать увертюра «Свадьбы Фигаро» у простого слушателя? Да никаких – Моцарт как Моцарт… А в постановке Комише Опер с первыми звуками музыки на сцене начинают громыхать и вибрировать шесть стиральных машин. Безымянная старуха (в либретто такого персонажа нет) мечется между ними, непрестанно вытирая вытекающую из них воду. Наверняка, этим режиссер хотел сказать, что во времена Бомарше герметично строить подобные агрегаты еще не умели.

А почему шесть, а не пять или семь? Ответ мы находим… у Моцарта! Предлагаю взглянуть на первую страницу партитуры и пересчитать количество играющих инструментов. Вам сразу станет ясно, что в интеллектуальной режиссуре случайностей не бывает.

Вооружен и очень опасен!

Мой бодрый пересказ увиденного подходит к концу, и настало время взглянуть на буддийский водевиль через призму моцартовской оперы, ибо, как-никак, вечер носит ее имя.

Если ваши дети или внуки попросят совета, кем им стать, смело рекомендуйте профессию «оперный режиссер». Подумайте сами: никакой ответственности (всегда можно на певцов свалить, а они – существа мирные); нет реального критерия качества: чем глупее выглядит – тем умнее можно объяснить; и, главное, никакой опасности: все «ставящиеся» композиторы давно поумирали – не побьют. К тому же, существует мнение, что классическое искусство умирает, а с умирающим можно безнаказанно экспериментировать – всё равно в коме!

Я учу своих студентов быть внимательными к нотному тексту и решительно борюсь с отсебятиной. В случае ее обнаружения звучит уничтожающее: «Ты действительно считаешь себя талантливее Моцарта (Бетховена, Брамса, Чайковского)?» За долгие педагогические годы еще никто не ответил «да». Полагаю, от Серебренникова я услышал бы положительный ответ. То, как он обращается с партитурами Моцарта, свидетельствует об этом: большие куски музыки выкидываются и добавляются другие – как моцартовские, так и не им написанные. Арию Барбарины поет Графиня (немудрено, ибо Барбарины в постановке попросту не существует!).

Что бы сказала публика, если бы Соколов, Луганский, Плетнёв, сыграв «К Элизе», «укомплектовали» бы пьесу «Аппассионатой»?! Мнение немецких критиков, запуганных статусом «неприкасаемости» режиссера, удивительно единодушно по отношению к его работам: «Очень развлекательно, свежо, но… к Моцарту отношения не имеет».

Отдадим должное, Серебренников, как режиссер, превосходно технически оснащен. Публике не приходится скучать ни одной минуты, сцена движется, живет, мелькает бегущая строка, артисты постоянно раздеваются-одеваются. Но, к сожалению, вся эта «шелуха» находится на службе у уничтожения авторской идеи, осквернения святости первоисточника. В искусстве неприкасаемым должен быть оригинал, а не его трактовщик, которому помимо таланта и фантазии нужно иметь чувство меры и вкуса.

Вспоминается, как несколько лет назад французский сатирический журнал «Charlie Hebdo», пользуясь демократической вседозволенностью, опубликовал комикс о жизни пророка Мухаммеда. Суд исламских боевиков был коротким: они попросту перестреляли всю редакционную коллегию. Не комментирую этот поступок, но к вере дóлжно относиться с уважением.

Любители оперы терпеливы и миролюбивы – в ответ на подобные интерпретации из зала не раздастся автоматная очередь, но у публики существует момент «запоминания», и любое «нормальное» прочтение в следующий раз будет воспринято как скучное и лишенное фантазии.

Описанное мной святотатство было бы не столь опасно, если бы оно было плодом деятельности дилетанта-неумехи, а не «до зубов» вооруженного мастерством профессионала. Любое значительное творение тщательно продумано создателем, сбалансировано и выстроено согласно его убеждениям. Оно не подлежит соавторству, дополнениям, переделке, является неприкосновенным и, в своем роде, священным.

***

А вообще-то, я сгустил краски, и всё описанное мной, попросту, должно было бы происходить не в оперном театре, а в цирке, где виртуозные сальто-мортале Дон Жуана были бы уместны, и идущий вверх по вертикальной стене дух нашего секс-героя восхитил бы детей, сидящих на коленях у родителей.

И где, a la Игорь Кио, распилили бы гроб и вышел бы из него целехонький Дон Жуан, и раздался бы зычный голос шпрехшталмейстера: «Маэстро! Урежьте что-нибудь из Моцарта!!»

Семен Скигин