Второй день первого тура конкурса Grand piano competition – 2024.
Сарабанда из соль-мажорной сюиты Баха по эмоциональному пространству сходна с темой его Гольдберг-вариаций, и, наверное, не зря мне пришло в голову такое сравнение, как только заиграл еë Чарли Шишюн Ву, первый участник сегодняшнего дня прослушиваний.
Углублëнность, мощное энергетическое поле, внимание к каждому звуку, желание сделать каждый из них индивидуальным и вплетëнным одновременно в канву повествования — вот что напомнило мне любимые (и — да, лучшие) образцы исполнения как баховских сюит, так и его грандиозного и также соль-мажорного вариационного цикла.
Перед нами, должен сказать, истинный большой музыкант. Свободно общающийся с разными стилями, яркостью, тонкостью, естественностью проявляющий себя как в барочной музыке, так и в романтической. Заворожила его «плывущая лирика», а после — таинственная летящая скерцозность в Рондо-каприччиозо Мендельсона.
То же могу сказать и про Франсиса Пуленка с его атмосферно неповторимым и песенно-искренним Итальянским каприччио, и про Леонида Десятникова и его пьесами из сюиты «Отзвуки театра». Ничего «вымученного», юный пианист одновременно и в музыке, и над ней, словно снимает еë сразу из нескольких камер, создавая при этом настоящего уровня и большой художественной ценности «3D-картинку».
А вот какая интересная программа у Елисея Мысина! Фа-минорные вариации Гайдна, прелюдии и «Сирень» Рахманинова, Четвëртое скерцо Шопена, Piano-Rag-Music Стравинского. Причëм, — внимание! — начинает юный музыкант именно с последнего! И браво ему за это.
Заводная, остроумная, музыка XX века как нельзя лучше способна снять с волнующегося перед выступлением конкурсанта ту самую гиперответственность, о которой уже писал ранее.
После этого можно облегчëнно выдохнуть и спокойно, не суетясь, призвав вдохновение — начать Вариации Гайдна. Фа-минорные, поздние, трагичные. Написанные, как говорят нам исследователи, сразу после ухода из жизни дорогого ему человека, Марианны фон Гельцингер, с которой общался он долгие годы в переписке.
В вариациях Елисей чувствует себя и вправду весьма комфортно. Не скажу, что трагично, скорее с романтической меланхолией, а в коде — с пламенным пафосом. Я бы трактовал их иначе, но Елисей — самостоятельный и уже почти сложившийся музыкант, таково его творческое решение и прочтение этих гениальных вариаций.
В природном дыхании и широком эмоциональном потоке рахманиновских прелюдий музыкант в высшей степени органичен, чувствуется, что это его музыка. В целом, когда произносим «Рахманинов», подразумеваем где-то именно такой стиль исполнения.
Кстати, тут можно пофилософствовать о том, что когда мы слышим игру самого Сергея Васильевича Рахманинова, то обнаруживаем внезапно, что сам композитор играл свои произведения иначе, с большей выпуклостью деталей, общей сонорной сухостью, более быстрыми темпами — и так далее. Пианисты, которые меня читает, знают, о чëм пишу.
Откуда же взялся тот стиль исполнения, который соответствует нашему восприятию его музыки (больше общего дыхания, условно — педали, длинных фраз и. т. д.)? Многие утверждают, что именно таким был стиль Рахманинова-исполнителя в более ранние годы — и я в это охотно верю. Но интересно будет на досуге всë же поразмыслить об этом более углублëнно.
А теперь — Четвëртое скерцо Шопена! Уже писал о нëм вчера, о том, в чëм его сложность. Сделать искусственную внешнюю весëлость крайних частей не скучной и придать ей определëнную «странность», а «серединку» сыграть как можно более открыто по оголëнности еë бездонной боли и сожаления.
И второе бы удалось нашему коллеге гораздо лучше, если бы он с началом среднего раздела внутренне остановился, сконцентрировался на «сингулярности», отсутствии событий. Мне кажется, эта безмерно требовательная к музыканту «середина» может прозвучать, как того заслуживает, именно при этой внутренней неподвижности.
Но в целом скерцо, безусловно, состоялось, прозвучало цельно, со сквозным развитием замечательных крайних частей. И по его окончании можно было констатировать, что этот интересный и высокопрофессиональный юный исполнитель своим выступлением подарил нам много радости и прекрасных моментов за роялем.
Айторе Азаматулы, наш гость из Казахстана, начал своë выступление сонатами Скарлатти. Звук этих сонат был мягок, словно окутан неким ореолом. Была в нëм некоторая суммарность и текучесть — в отличие от одного из вчерашних конкурсантов, игравших Скарлатти, и затаëнность — в отличие от другого из них. Таким образом — перед нами третий самостоятельный и непохожий на своих коллег вариант подхода к звучанию сонат этого композитора.
Продолжение же программы говорит о том, что вот эта природная текучесть, некоторая суммарность, природность, как бы пребывание в романтическом ореоле — есть черта этого музыканта в целом. Где-то в похожих тонах прозвучала и Каватина Фигаро Россини-Гинзбурга. Может быть, хотелось бы мне в ней большей характеристичности, некой остроты в характере и звучании.
Вслед за ней, наоборот, максимально органичное в рамках исполнительского почерка Айторе Адажио из «Щелкунчика» Чайковского-Плетнëва. Впрочем, здесь тоже можно было бы добавить именно чего-то страшного в «медных духовых» левой руки, создать более пронзительно то состояние «в последний раз — и больше никогда!», столь близкое творческой вселенной Петра Ильича.
Программу завершило «Наваждение» Прокофьева — вполне удавшееся и успешное, пролетевшее на одном дыхании.
Второй и третий сет выступлений
Захар Внутских начинает программу благородно и возвышенно, с баховского хорала «Jesus bleibet meine Freude», который звучит у него в лучших традициях академического исполнительства — со степенно-певучим основным голосом, в строгости и стабильности ритма, умеренной «воздушностью» общей краски и атмосферы. Не контрастируя, а как бы развивая круг образов вслед за хоралом выходит (выплывает?) «Форель» Шуберта в обработке Листа.
Исполнителю свойственная благородная масштабность, так и вижу его в обоих концертах Брамса, в Пятом «Императорском» Бетховена, Втором Прокофьева…
За «Форелью» выбегает «Лесной царь» — масштабный по звуку, замыслу, размаху, в исполнении Захара — не просто виртуозная пьеса а тем более, не дай Бог, не песня-миниатюра, а огромное драматическое полотно. Где-то в большом округлом и монолитном звуке не перестаëт маячить личность Брамса, сама по себе прекрасная, но, возможно, нуждающаяся в более тонкой настройке, где еë применять, а где прибегнуть к помощи более лëгких по энергетике либо заострённые творческих пространств.
Наверное, художнику бы в этом случае посоветовали помимо прекрасных и убедительных масляных красок овладеть, к примеру, ещë и акварелями. Увлекательный, к слову говоря, творческий процесс!
После третьей и завершающей песни Шуберта-Листа «Привет тебе» перед нами огненно разверзлась Третья соната Прокофьева. Которая, кстати, была по краскам легче предыдущих номеров — и не вызвала былых замечаний. Видимо, еë тонкая «детскость» дала во время процесса работы о себе знать.
Прозвучала соната просто отлично, в меру романтично, в меру театрально, в меру тонко и акварельно. Удивительно, как убедительно Сергей Сергеевич и Дмитрий Дмитриевич вселяют в нас разнообразие и свободному творчеству, вчера ведь похожее произошло с Шостаковичем и Варварой Зарудневой!
Следующим выступает Лукас Шиш — представитель Швейцарии. В его звуке — какая-то непринуждëнная прицельность, точно без особой траты сил он цепляет нужную сердцевину клавиши — и та весело отзванивает ему в ответ.
Соната Гайдна ре мажор, которую он исполняет целиком, словно бы сверкает изнутри, самой своею сердцевиной, будто звучит сама, а не в результате сторонних пианистических усилий. Лукас чувствует себя за инструментом отлично, умеет создавать с ним единое целое, ту базу, то пространство, на котором легко рисовать и классическую сонату, и ноктюрн Шопена. Он не занимается умной конструкторской деятельностью и поиском небывалых концепций, органично и естественно делится с нами тем, что принесло ему вдохновение.
Именно это стало залогом и отличного исполнения «Баркаролы» из «Времëн года» Чайковского, которой без такой естественности очень бы трудно жилось. А так она пролетела над миром, прекрасно себя чувствуя. Показатель, который дорогого стоит! Прекрасно прозвучали и «Песнь косаря» с «Жатвой», но это как раз то, что хорошо получается у многих.
Завершили программу Ригодон и Скерцо Прокофьева из цикла пьес op.12. Может, оттого что за время игры Лукаса его прекрасное творческое пространство успело стать некой слушательской нормой, но в Прокофьеве мне захотелось чего-то особого. Какой-то психологической грани между романтизмом и двадцатым веком, столь ясно отразившейся и обратившей на себя внимание у Варвары и Захара. Какого-то другого звукового пространства. В целом, конечно, хорошие пьесы и отличное завершение программы.
Ещë один гость из Китая — Цзыюй Шао, и ещë одно за сегодня открытие программы хоральной прелюдией Баха, на этот раз фа-минорной, «Ich Ruf zu dir, Herr Jesu Christ». Графичная отобранность звука, сосредоточенность. Некоторая недостаточность энергетического «ореола», «поля», зато — продуманность линий, фраз, микродинамики. Интересный художественный эффект — из молитвы вдруг вылетает мефистофельский вихрь.
Значит ли это, что молитва была слишком сконцентрированной на эго и внутренне заносчивой? Это уже, конечно же, не про пианиста, а про саму программу и про то, насколько неслучайно на самом деле соседство одних произведений с другими и насколько из них можно выстраивать «мета-циклы», рассказывать целыми концертами — развëрнутые истории.
Мефисто-вальс же — хорош, также » чист и выстроен» по фактуре и фразировке. Несмотря на некоторый налëт умозрительности, очень удачно выходит на кульминацию — и выходит из этого серьëзнейшего для своего возраста вызова большим молодцом.
Дальше немного отдыха, акварельная, зарисовка — «Островок» Рахманинова-Уайлда.
И ещë один вызов, на сей раз метафизический. Пятая соната Скрябина. Сверкающая и уже более свободная — после победы над настоящим «драконом» Мефисто-вальса. В целом ощущается, как исполнитель всë более психологически освобождается и раскрепощается от начала к концу программы. А в конце — мощная «точка» в виде этюда Прокофьева до минор.
Что ж, друзья, а вот перед нами подлинно финальное по программе заключительное выступление первого тура — начинающееся с Тридцати двух вариаций Бетховена. На сцене Кирилл Роговой.
Очень взрослая игра, без желания произвести что-то эдакое, по существу, с целеустремлением, естественным пребыванием в пространстве произведения. Ничего лишнего, а слушать хочется.
Есть некоторый «перехлëст» в звуке на фортиссимо, когда он временами меняет естественное направление и устремляется «внутрь рояля», да ещë пару раз выразительность немного «выкатилась» за стальные рельсы пока ещë не позднего Бетховена, в остальном же всë очень радует.
Далее — три мазурки Шопена Ор.56 — и в конце Мусоргский-Худолей-Дубов — «Ночь на Лысой горе». И вторая, убедила меня сильнее первых. Произведения монументальные и характеристичные удаются пианисту более легко, чем те, где нужно ослабить контроль и, как сказали бы по-английски, to let it go, из чего и рождается лирика, поэзия, аура тайны, всë то, что свойственно мазуркам Шопена. А «Ночь на Лысой горе» — блеск.