В 1931 году Сергей Васильевич Рахманинов жил в США (преимущественно в Нью-Йорке), много гастролируя по миру. Он редко давал интервью, предпочитая словесным высказываниям музыкальную деятельность, однако не мог пройти мимо набирающей популярность электрической записи, особенно фортепианной музыки, и высказал своё мнение о преимуществах записи в концертом зале, упадке индустрии пластинок, о сотрудничестве с Филадельфийским симфоническим оркестром и о влиянии радио на вкусы публики.
Интервью было записано на английском языке и впервые опубликовано в британском журнале The Gramophone в апреле 1931 года.
Материал подготовил телеграм-канал Amadeus.
***
Не так давно меня попросили высказать своё мнение о музыкальной ценности радиовещания. Я ответил, что, на мой взгляд, радио плохо влияет на искусство: оно уничтожает всю душу и истинную значимость музыки. С тех пор многие удивляются тому, что, так сильно не любя радио, я записываюсь на граммофон, как будто эти два явления каким-то таинственным образом тесно связаны.
Мне кажется, что современный граммофон и современные методы звукозаписи во всех отношениях превосходят беспроводную передачу, особенно в том, что касается воспроизведения фортепиано. Я согласен, что запись фортепиано не всегда была такой успешной, как сейчас.
Двенадцать лет назад, когда я делал свои первые записи с Эдисоном в Америке, фортепиано издавало тонкий, дребезжащий звук. Оно звучало в точности как русская балалайка, которая, как вы, возможно, знаете, представляет собой струнный инструмент, похожий на гитару. И результаты, полученные с помощью акустического процесса, который я использовал, когда начал записываться для «Голоса его хозяина» в 1920 году, были далеки от удовлетворительных. Только совершенствование электрической записи за последние три года в сочетании с недавними поразительными улучшениями в самих граммофонах позволило нам добиться такого качества воспроизведения фортепиано, разнообразия и глубины звучания, которые едва ли можно улучшить.
Я без колебаний могу сказать, что современные записи фортепианной музыки воздают пианистам должное. Исходя из личного опыта, могу сказать, что мои записи могут только повысить мой авторитет как артиста. Но не стоит думать, что отличные результаты достигаются только благодаря моим усилиям. Я слышал много прекрасных записей разных пианистов, и в каждом случае были запечатлены и сохранены основные черты исполнения конкретного артиста.
На самом деле с помощью граммофона мы можем предложить публике выступления, очень похожие на те, что мы даём на концертных площадках. Наши записи не должны разочаровать самого взыскательного слушателя, который слышал нас вживую: для миллионов людей, у которых нет такой возможности, они создают справедливое и точное представление о нашей работе. Кроме того, что для меня важнее всего, запись на граммофон позволяет артисту удовлетворить самого себя.
Ибо я по натуре пессимист. Я так редко бываю искренне доволен своей игрой и очень часто чувствую, что мог бы сыграть лучше. А при записи можно добиться чего-то, приближающегося к художественному совершенству. Если один, два или три раза я сыграю не так хорошо, как мог бы, можно перезаписать заново, уничтожить и переделать, пока я наконец не буду доволен результатом.
Может ли радиоведущий, у которого нет возможности услышать, как звучит его выступление, испытывать подобное удовлетворение от своей работы? Лично мне не нравится радиомузыка, и я слушаю её очень редко. Но, судя по тому, что я слышал, я не могу поверить, что даже самое лучшее радиовыступление когда-либо могло бы удовлетворить чуткого артиста.
Уже по одной этой причине я сожалею о нынешнем упадке в индустрии грамзаписи. Любопытно, что, когда я десять лет назад начал работать в H.M.V. (His Master’s Voice — торговое название и лейбл британской компании The Gramophone Company, — прим.ред.), дела шли отлично, хотя в продаже были только посредственные пластинки. Однако сегодня, когда у нас есть первоклассные записи, дела обстоят хуже, чем когда-либо. Я могу только предположить, что в этом виновато всеобщее увлечение радио.
Я ни на секунду не хочу принизить научную ценность радиовещания, его чудеса или пользу для человечества. Я вполне могу представить, что, если бы меня сослали, например, на Аляску, я был бы благодарен даже за бледные отголоски музыки, которые доносились бы до меня по радио. Но слушать радио в таких больших городах, как Лондон или Нью-Йорк, когда можно вживую присутствовать в концертном зале, для меня было бы кощунством. Радио — очень важное изобретение, но, думаю, не для искусства.
Чтобы сравнить абсолютную музыкальную ценность радиовещания с ценностью граммофона, нужно понять, что граммофон подарил музыкантам-исполнителям бесценный дар — возможность сохранить своё искусство.
Вы слушаете концерт по радио. В следующий момент он заканчивается и исчезает. Но граммофонная пластинка может навсегда сохранить игру и пение самых выдающихся артистов мира. Подумайте, что бы значило для нас сегодня, если бы у нас были записи Листа, величайшего пианиста из когда-либо живших. И всё же мы можем лишь смутно представлять, какой должна была быть его игра.
Будущим поколениям повезёт больше: благодаря записям лучших современных музыкантов те, кто придёт после них, будут знать больше, чем просто имена.
Я не могу представить себе более яркого примера того, как граммофон способен воссоздать личность умершего гения, чем мой собственный опыт, когда в 1918 году я впервые отправился в Америку. Именно в Нью-Йорке компания H.M.V. предоставила мне возможность прослушать несколько записей, сделанных графом Толстым незадолго до его смерти в 1910 году. Я был знаком с графом Толстым, чья дружба очень помогла мне и оказала влияние на меня в очень трудный период моей ранней карьеры, поэтому я, естественно, был очень заинтересован.
Записи, сделанные в его имении в России, представляли собой просто речи, одна на русском, другая на английском языке, в которых он объяснял свою жизненную философию. Но когда машина включилась, и я снова услышал его голос, идеально воспроизведённый вплоть до характерного для его речи лёгкого хрипловатого покашливания, мне показалось, что сам Толстой ожил. Это было чудесное переживание. Редко когда я был так глубоко тронут.
Никогда, никогда я не смогу забыть, какое впечатление произвёл на меня этот голос, так долго молчавший. Но трагедия в том, что за последние десять лет я безуспешно пытался получить эти записи в Америке и России. Никто не может сказать, что с ними стало. Уникальные и незаменимые, они, по-видимому, исчезли безвозвратно.
Возвращаясь к моей собственной работе для граммофона, я больше всего доволен записями, сделанными за последние три года. Среди них мой Второй фортепианный концерт, который я записал с Филадельфийским симфоническим оркестром под управлением Стоковского, «Карнавал» Шумана, недавно выпущенный в Америке, «Похоронный марш» Шопена, который, насколько мне известно, ещё не опубликован, а также сонаты для фортепиано и скрипки до-минор Грига и соль-мажор Бетховена в исполнении Фрица Крейслера.
Понимают ли критики, которые так высоко оценили эти записи Грига, какой огромный труд и терпение потребовались для достижения таких результатов? Шесть сторон пластинки с записями Грига мы перезаписывали не менее пяти раз. Из этих тридцати дисков мы в итоге выбрали лучшие, а остальные уничтожили.
Возможно, Фрицу Крейслеру не понравилось, что мы так много работали. Он великий артист, но не любит слишком напрягаться. Будучи оптимистом, он с энтузиазмом заявит, что первые пробные записи, которые мы делаем, великолепны и просто чудесны. Но мой собственный пессимизм неизменно заставляет меня чувствовать и утверждать, что они могли бы быть лучше. Поэтому, когда мы с Фрицем работаем вместе, мы постоянно ссоримся.
Запись с Филадельфийским симфоническим оркестром — это самое захватывающее событие, о котором только может мечтать артист. Несомненно, это лучший оркестр в мире: даже знаменитый Нью-Йоркский филармонический оркестр, который вы слышали в Лондоне прошлым летом под управлением Тосканини, на мой взгляд, должен занимать второе место. Только работая с Филадельфийским оркестром в качестве солиста и дирижёра, как это было моей привилегией, можно в полной мере осознать и оценить совершенство их ансамбля.
Запись моего собственного концерта с этим оркестром стала уникальным событием. Помимо того, что я единственный пианист, который играл с ними для граммофонной пластинки, очень редко бывает так, чтобы артист, будь то солист или композитор, получал удовольствие от того, что его произведение аккомпанируется и интерпретируется с таким сочувствием, с таким совершенством в деталях и с таким балансом между фортепиано и оркестром.
Эти диски, как и все диски Филадельфийского оркестра, были записаны в концертном зале, где мы играли так, как будто выступали перед публикой. Конечно, этот метод обеспечивает наиболее реалистичные результаты, но в любом случае ни в одной студии, даже в Америке, не может разместиться оркестр из ста десяти музыкантов.
Их эффективность просто невероятна. В Англии я постоянно слышу жалобы на то, что ваши оркестры недостаточно репетируют. С другой стороны, Филадельфийский оркестр достиг такого уровня мастерства, что добивается наилучших результатов при минимальном объёме предварительной работы.
Недавно я дирижировал их великолепной записью моей симфонической поэмы «Остров мёртвых», которая теперь опубликована в альбоме «Victor», состоящем из трёх пластинок, каждая из которых длится около двадцати двух минут. После двух репетиций оркестр был готов выступать, и вся работа была завершена менее чем за четыре часа.
Когда-нибудь наступит конец и нашему молчанию в музыке. Раньше художника мучило осознание того, что вместе с ним его музыка канет в неизвестность. Но сегодня он может оставить после себя точное воспроизведение своего искусства, красноречивое и нерушимое свидетельство его достижений. Только по этой причине, я думаю, подавляющее большинство музыкантов и любителей музыки без колебаний назовут граммофон самым значительным из современных музыкальных изобретений.
Журнал «Граммофон». Перевод и художественная адаптация — телеграм-канал Amadeus
Телеграм-канал Амадеус: новости, которые звучат. Новости классической музыки. Факты и мнения.
