Фото предоставлено Рамилей Минихановой
Восходящая звезда Большого театра о примадонских партиях, любимых местах Казани и желании спеть в татарской опере для дедушки.
Накануне отмечался Всемирный день оперы. Уроженка столицы Татарстана певица Рамиля Миниханова за пару лет прошла путь от участницы молодежной программы Большого театра до ведущих партий в главном театре страны в премьерных спектаклях под руководством Валерия Гергиева.
Теперь она в Большом и Дездемона в «Отелло», и Чио-Чио-сан в «Мадам Баттерфляй», и Лю в «Турандот».
В интервью «БИЗНЕС Online» Миниханова рассказала, чему ее научил Гергиев, как относится к свалившимся на нее примадонским партиям и почему сменила фамилию.
«Сила духа, которой порой не хватает мужчинам»
— Рамиля, два года назад вы давали интервью «БИЗНЕС Online» как молодая певица, делающая первые серьезные шаги на сцене Большого театра. Но театральный сезон 2025/26 стал для вас прорывным.
Примадонские партии в премьерных спектаклях — Дездемона в «Отелло» Верди, Чио-Чио-сан в «Мадам Баттерфляй» Пуччини, а еще Лю в «Турандот» и другие новые работы. Этот сезон уже открыли партией Маргариты в «Мефистофеле» Бойто, премьере, посвященной 50-летию Ильдара Абдразакова. Ощущаете, насколько сильно изменилась ваша профессиональная жизнь за короткий срок?
— Конечно, я ощущаю эти перемены. Безумно счастлива, что мне оказывают такое доверие — для меня это огромная честь! Но вместе с тем это и большая ответственность. На юбилее Ильдара Абдразакова, как вы уже сказали, состоялась премьера оперы Арриго Бойто «Мефистофель» в постановке Джанкарло Дель Монако.
Мне достались партии Маргариты и Елены — обе очень сложные. В этой опере их традиционно исполняет одна певица сопрано. Ты понимаешь, насколько велика ответственность: нельзя подвести коллег, тем более таких выдающихся мастеров, как Ильдар Абдразаков, Валерий Гергиев и наш замечательный режиссер Джанкарло Дель Монако, который поставил уже не одну оперу в Большом театре.
— Дездемона, Чио-Чио-сан, Лиу, Маргарита — четыре очень разные героини, отличающиеся по вокальной технике.
— Да, партии очень разные, но я стараюсь отталкиваться прежде всего от режиссерской задумки и характера самой героини. Например, Чио-Чио-сан у Пуччини нередко исполняют с очень ярким, мощным вокалом, с сильным посылом.
Мне же ближе другой подход: я не стремлюсь создавать образ роковой героини за счет вокальной мощи, а стараюсь передать голосом возраст персонажа, нежность и хрупкость. Героини совсем юны: кому-то 13–14 лет, другим — 15. Поэтому мне важно, чтобы в моем исполнении чувствовались их молодость, легкость и трогательная непосредственность. Я не стараюсь специально форсировать звук ни на высоких, ни на низких нотах, чтобы сделать его более насыщенным и объемным. Мне кажется, когда великие певицы золотой эпохи исполняют эти партии очень мощно и наполненно, это не всегда соответствует самому образу героини.
Джанкарло Дель Монако и в «Отелло», и в «Мефистофеле» как раз просил меня играть ребенка, девочку, а не просто молодую девушку, звучать так же. Наше видение этих образов совпало.
При этом работа над каждой партией дает мне новый вокальный опыт. Например, в партии Дездемоны есть несколько грудных нот, с которыми я раньше практически не сталкивалась. Благодаря этой роли я освоила определенные приемы и приобрела новые навыки.
То же самое касается партий Маргариты и Елены в «Мефистофеле» Арриго Бойто: в них есть моменты, которые требуют определенных вокальных решений. Я воспринимаю это как возможность расти профессионально, учиться новому и расширять свои возможности. Повторю, в целом для меня главное — не вокальная мощь сама по себе, а то, как голос помогает раскрыть характер героини.
— Какая из этих новых партий оказалась для вас самой сложной?
— С вокальной точки зрения, конечно, самая сложная — Чио-Чио-сан в «Мадам Баттерфляй» Пуччини. Как я уже сказала, героиня очень нежная и трогательная, и мне хотелось передать эти качества голосом. Но партия огромная и технически непростая.
Мы даже с концертмейстером посчитали количество тактов и выяснили, что их больше, чем в «Аиде» Верди. Когда мне впервые предложили исполнить эту партию, я испугалась: казалось, что в 28 лет еще рано браться за такую сложную роль. В итоге сказала: «Давайте договоримся так: если спою одну оркестровую репетицию и останусь жива, не умру после нее, значит, готова выходить на сцену». (Смеется.) Мы очень много репетировали.
— Кто для вас эталонные Чио-Чио-сан?
— Для меня это Мирелла Френи и Монсеррат Кабалье. Обе исполняли «Мадам Баттерфляй» после 35 лет. На первый взгляд это может показаться удивительным: ведь в начале оперы Чио-Чио-сан всего 15 лет.
Но в этом и заключается особенность партии: по мере развития сюжета героиня взрослеет, и эта перемена должна отражаться в вокале. Повторюсь: многие критики, музыкальные педагоги и искусствоведы считают, что Пуччини нужно исполнять мощно, насыщенно, с богатым звуком. Но если есть возможность передать возраст героини, ее легкость и детскую непосредственность средствами самого голоса, почему бы этого не сделать?
В этом есть и определенный профессиональный секрет. Если с первых нот петь предельно ярко и мощно, буквально выкладываясь на полную, можно просто не выдержать до конца оперы. А если бережно расходовать силы, внимательно работать со звуком и не форсировать его там, где это не требуется, то исполнить такую объемную партию становится вполне реально.
— С вокальными трудностями понятно. А какая из вышеназванных героинь вам самой ближе?
— Лю, Дездемона, Чио-Чио-сан, Маргарита — все они обладают огромной внутренней силой. Казалось бы, это робкие, юные девушки, но в решающие моменты оказываются сильнее многих других персонажей, в том числе мужских.
В «Турандот» Лю готова пожертвовать собой ради любимого. Дездемона прощает Отелло даже после того, как он убивает ее, поддавшись ревности и не поверив ее любви и верности. В этом есть что-то невероятное: даже перед лицом смерти она не отказывается от способности прощать.
Чио-Чио-сан тоже проявляет силу по-своему: уходит из жизни, сохраняя достоинство. А Маргарита, которой Фауст и Мефистофель предлагают спасение из тюрьмы ценой ее души, отказывается от этой возможности. Вместо того чтобы принять сделку с Мефистофелем, она обращается к Богу с молитвой о прощении и принимает собственное решение о своей судьбе.
Всех этих героинь объединяет именно внутренний стержень — сила духа, которой порой не хватает мужчинам. Да, девушек безумно жаль, потому что каждая оказывается в трагических обстоятельствах. Но одновременно ими восхищаешься: тем, как они ведут себя в самых тяжелых ситуациях и какой выбор делают.
Кто из них мне ближе? Возможно, прозвучит нескромно, но мне кажется, что и во мне есть такая внутренняя сила, стержень. Наша профессия — будь ты солистом Большого театра или артистом другой большой сцены — непростой, тернистый путь. Чтобы пройти его, нужно уметь двигаться вперед, несмотря на испытания, пусть даже маленькими шагами. Без внутренней опоры в нашей профессии очень сложно.
«Мы готовим «Евгения Онегина», я буду петь Татьяну»
— Во всех больших последних оперных премьерах Большого театра музыкальным руководителем был Валерий Гергиев. Соответственно, вас сразу записали в его фаворитки — в хорошем смысле слова. Сами для себя определили, чем так покорили знаменитого дирижера и генерального директора Большого театра?
— Я не обсуждала это с Валерием Абисаловичем, поэтому могу только предполагать. Думаю, ему, возможно, нравится мой тембр, а еще то, что я быстро учу партии. Если возникает необходимость срочно подготовить новую роль, мне могут доверить эту работу.
Мой рекорд — два дня: за это время выучила партию Полины в опере Прокофьева «Игрок». Думаю, помогает и фортепианное прошлое: я могу быстро сесть за инструмент и выучить партию наизусть от начала до конца.
— Как проходит работа над спектаклем с маэстро Гергиевым?
— Основная работа происходит на оркестровых репетициях перед спектаклями. Иногда их бывает несколько, в том числе генеральные прогоны проходят с Валерием Абисаловичем. Во время таких репетиций он может дать рекомендации, обратить внимание на определенные детали исполнения, подсказать что-то непосредственно по партии.
Бывает, что также говорит о других ролях, которые в дальнейшем могли бы хорошо прозвучать в моем исполнении. После спектаклей мы обычно общаемся друг с другом, с исполнителями, а Валерий Абисалович очень занятой человек, у него огромный объем работы, поэтому он, как правило, довольно быстро приступает к другим проектам. Он даже в антрактах может решать серьезные, деловые вопросы.
— Рекомендовал ли он вам какие-то новые партии?
— Да. Сейчас мы готовим «Евгения Онегина», я буду петь Татьяну. Раньше я исполняла эту партию вне театра, в том числе пела заключительную сцену на концертах. Пока мы работаем с концертмейстерами: сценические репетиции еще не начались, поскольку это будет новая постановка.
На данном этапе шлифуем музыкальную сторону, и мне очень интересно работать над этой партией. Наши русские певицы исполняют ее потрясающе, но у зарубежных она порой звучит по-новому, открываются интересные нюансы. Я стараюсь вслушиваться в разные интерпретации, замечать отдельные моменты и искать собственные решения.
Я даже пробовала петь Татьяну на итальянском языке, чтобы найти новые вокальные приемы и ощущения. Потрясающий опыт! Стоит по-другому поработать с гласными и согласными, изменить их соотношение, и голос начинает совершенно иначе ложиться. Очень интересно искать такие нюансы, экспериментировать, пробовать то, что не всегда получается с первого раза.
Пока мы находимся на предварительном этапе работы, до выхода на сценические репетиции, есть возможность спокойно исследовать партию и искать в ней что-то новое. Для меня это очень ценный процесс.
— Что меняется в работе солистов, когда за пультом такой дирижер, как Валерий Гергиев? Насколько он требователен?
— Валерий Абисалович привык к тому, что певец тщательно работает с клавиром и выполняет все указания композитора: соблюдает динамические оттенки, работает над фразировкой, внимателен к каждому слову. Если артист заранее проделал эту работу и бережно относится к авторскому замыслу, маэстро это, конечно, оценит. Он очень точно следует тому, что написано в нотах, и ждет такого же отношения от исполнителей. Для него важно, чтобы мы уважали музыкальный материал и не пренебрегали указаниями композитора.
Я особенно хорошо почувствовала это во время работы над партией Анны Григорьевны в «Мертвых душах» Щедрина. Тогда я была еще в самом начале своего пути в оперной труппе — работала буквально третий месяц, мне не хватало опыта. На оркестровых репетициях Валерий Абисалович обращал внимание на то, какие слова нужно выделить, где расставить смысловые акценты.
Например, в сцене с Софьей Ивановной, где мы как курочки кудахтали, идет огромный поток текста, и важно понимать, какие именно слова должны прозвучать отчетливо. Эта партия скорее драматическая, чем оперная в привычном понимании: в ней очень много текста и сравнительно мало лирических эпизодов, где можно просто продемонстрировать красоту голоса.
У Лизаньки Маниловой, насколько я помню, есть несколько таких красивых лирических моментов, а у Анны Григорьевны в основном речитативные фрагменты. Поэтому здесь особенно важно работать со словом, понимать, что именно ты произносишь и какой смысл вкладываешь в каждую фразу. Гергиев научил меня внимательнее относиться к этим деталям.
Он также очень внимательно работает с характером персонажа. Валерий Абисалович просил меня не смотреть на него во время исполнения. Объяснял, что зритель замечает такие моменты: когда артист постоянно поглядывает на дирижера, может возникнуть ощущение, будто он не уверен в себе и нуждается в подсказке. Маэстро хотел, чтобы я была полностью погружена в образ, жила на сцене жизнью своей героини, а не искала дирижера взглядом. Это тоже важный урок: зритель должен видеть персонажа, а не то, как артист проверяет, все ли делает правильно.
В «Ночи перед Рождеством» Римского-Корсакова (партия Оксаны — прим. ред.) работа была другой — в первую очередь над динамикой и целостностью музыкального движения. Я любила растягивать фразы, постоянно замедлять темп, и Валерий Абисалович меня буквально собирал. Все время подталкивал: «Вперед, вперед!»
Ему было важно, чтобы я не разрушала общую форму произведения, не растягивала отдельные моменты в ущерб целому. Благодаря этой работе я стала лучше чувствовать движение музыки и понимать, насколько важно не только выразительно исполнить отдельную фразу, но и удержать весь музыкальный рисунок.
«Репертуар у меня действительно огромный»
— Когда карьера так быстро идет вверх, успеваете ли вы сами осмыслить происходящее? Еще недавно вы были участницей молодежной программы Большого театра, а теперь исполняете ведущие партии…
— На самом деле не успеваю. Друзья, коллеги в театре говорят: «Вау, представляешь, сколько премьер ты спела! Ты такая крутая!» А у меня самой пока нет такого понимания. Я не успеваю по-настоящему осознать и переосмыслить происходящее, потому что живу работой, новыми постановками и спектаклями, которые уже идут в театре.
Все мои силы и мысли в каждый момент направлены на конкретного персонажа, над которым я сейчас работаю. Думаю о музыке, о том, что происходит здесь и сейчас, а не о том, что уже спела то, то и вот это. Пока у меня общего осознания своих достижений нет.
Конечно, иногда это чувство приходит. Например, 5 сентября, когда открывался сезон в Большом театре и я пела в «Мадам Баттерфляй», то вдруг подумала: «Ух ты, я буду петь на открытии сезона! Это вообще что такое?!» Такие мысли меня посещают, и я просто не верю в происходящее.
Пытаюсь все это осмыслить, но не через весь список премьер, а именно в конкретный момент. Или, например, когда понимаю: «Ого, меня поставили петь на премьере к юбилею Ильдара Абдразакова!» Тогда я снова испытываю настоящий шок. Честно, каждый раз.
— Не возникает ли страха, что такой темп однажды придется сбавить, а число премьер сократится, потому что в труппе немало сопрано?
— Если честно, от некоторых предложений отказывалась. Валерий Абисалович сам может сказать, что какую-то партию мне рано петь, а какую-то, наоборот, уже поздно, — он корректирует репертуар. Бывает и так, что на постановки меня назначают не по решению директора, а руководители оперной труппы.
И тогда в репертуаре могут появиться партии, к которым я пока не готова. Например, Эльза в опере Вагнера «Лоэнгрин». Я чувствую, что Вагнера мне физически рано петь. Это совсем другой фах (профессия, специальность или вид трудовой деятельности — прим. ред.), другая планета, очень далекая от моего нынешнего репертуара. Если я в этом увязну, потом будет тяжело вернуться к лирическим, более теплым, нежным и тонким партиям, потому приходилось отказываться.
Партия Виолетты в «Травиате» — мечта любого сопрано, и я тоже о ней грежу. Это моя мечта намбер ван. Но у нас эта партия появляется неожиданно, а я не всегда успеваю подготовиться: занята другими ролями, и времени на Виолетту просто не остается. Подготовить ее меньше чем за три месяца невозможно. Даже над «Мадам Баттерфляй» я работала почти три месяца, занимаясь каждый день. И когда между спектаклями наконец появляется свободное время, его недостаточно, чтобы подготовить Виолетту.
— Что для вас сейчас важнее: закрепиться в уже освоенных партиях или быстрее расширять репертуар?
— Репертуар у меня действительно огромный, поэтому лучше сейчас совершенствовать его. 7 октября в четвертый раз пела Дездемону в «Отелло» и все равно нашла вокальные приемы, с которыми мне удобнее петь и благодаря которым голос звучит лучше. Работая над образом Чио-Чио-сан, я тоже открываю новые детали, снова перечитываю первоисточники оперы.
Повторю: у меня такой багаж партий, которые лучше оттачивать. Впереди «Евгений Онегин». Сейчас я на том этапе, когда могу совершенствовать партию Татьяны. И к счастью, у меня есть возможность и время полностью посвятить себя работе над этой ролью.
— А как понять, что голос уже готов к следующему шагу, к новой партии? Вы сами чувствуете, когда наступает такой момент?
— Обычно это происходит постепенно. Как я уже сказала, работая над одной партией, открываю в своем голосе новые возможности и понимаю, что могу двигаться дальше. Например, во время подготовки к роли Дездемоны обнаружила, что у меня есть грудные низкие ноты, нашла их в своем голосе, в своем диапазоне. Тогда поняла, что могу быть готова к партии Маргариты в «Мефистофеле».
А работая над Маргаритой, освоила другие вокальные приемы и теперь чувствую, что готова двигаться дальше. При этом речь необязательно о готовности к какой-то конкретной партии. Скорее в голосе постепенно открываются новые способности, возможности. И уже исходя из них можно выбирать роли, в которых они пригодятся.
Для меня здесь многое зависит и от возраста героини. Дездемона у Шекспира вовсе не юная девушка, какой ее иногда представляют: ей около 30 лет, поэтому, на мой взгляд, она вполне может позволить себе грудные ноты. Чио-Чио-сан в первом акте 15 лет. И я считаю, что в этом возрасте ей еще не нужны они.
Во втором акте ей 18 лет, она уже родила — и здесь можно добавить немного томности. С Маргаритой история примерно такая же. Вначале ей 13–15 лет, но героиня взрослеет, у нее с Фаустом появляется ребенок. Поэтому в зависимости от ситуации она тоже может позволить себе более насыщенное, зрелое звучание.
«Вся набережная Казанки и Фуксовский садик — места моей силы»
— При нынешней загруженности насколько сложно находить время для поездок в Казань?
— Если говорить о театральном сезоне, который длится с сентября до конца июля, выбраться в Казань, конечно, непросто. По моим наблюдениям за последние четыре года, такая возможность появляется в самом начале сезона и под Новый год. К концу сезона работы становится очень много: идут премьеры, спектакли следуют один за другим по расписанию.
А вот в августе можно позволить себе приехать в Казань хоть на целый месяц. В этом году я была в родном городе летом, ближе к сентябрю, но надолго задерживаться не стала, потому что ко мне в Москву приезжали друзья и родные — тети, дяди, дедушка. Последний, кстати, недавно снова приезжал ко мне, так что нам удается видеться, несмотря на мою загруженность.
— Два года назад вы говорили, что мечтаете выступить в театре имени Джалиля, где, будучи ребенком, впервые познакомились с оперой. Летом вы должны были дебютировать там в концертной версии «Отелло» в партии Дездемоны, но в итоге в этот день пели Чио-Чио-сан в Большом театре. Удалось ли после этого обсудить с Татарским театром оперы и балета возможность будущих выступлений?
— Пока нет, не получилось, но мне бы очень хотелось! В августе в Москве проходили Дни татарской культуры, был гала-концерт в Доме музыки. Я спела там песню «Березонька» татарского композитора Федора Галеева — моего одноклассника. Это очень красивая песня на татарском языке.
— Вы ведь участвовали в записи с Государственным академическим симфоническим оркестром Татарстана. Нет ли планов концертов с коллективом Александра Сладковского? Или планов каких-то других выступлений?
— К сожалению, ответ снова отрицательный. Я была бы счастлива спеть с Александром Витальевичем Сладковским. Когда мы вместе записали Восьмую симфонию Малера, он говорил, что, возможно, как-нибудь мы представим ее еще раз на концерте. В Казани или Москве — неважно, я очень этого жду. В любом случае была страшно рада исполнить Малера.
До этого я так давно не была в Казани, а тут приехала… Ой, что со мной было! Очень соскучилась по родному городу. Я училась в музыкальной спецшколе при консерватории, поэтому вся набережная Казанки и Фуксовский садик — места моей силы. Бо́льшую часть жизни прожила в Авиастроительном районе, где много любимых парков, а потом переехала на улицу Чистопольскую — там тоже очень красиво.
Но особенно до́роги места, связанные с учебой. В школе я, живя в Казани, провела бо́льшую часть жизни. Мы периодически гуляли всем классом. Бывало, нам даже специально отменяли какой-нибудь урок и вели всех на прогулку — подышать свежим воздухом, поиграть. Играли в прятки, придумывали разные развлечения. Было очень весело. И теперь каждый раз, когда приезжаю в Казань, обязательно иду на набережную и в Фуксовский садик вместе с подругой, моей одноклассницей.
— Вы говорили, что любите татарскую музыку и что работа с татарской народной песней помогает вам развивать вокальную подвижность. А хотели бы вы поучаствовать в постановке татарской оперы?
— Это было бы круто! Помню оперу «Алтынчәч» Назиба Жиганова, но, по-моему, она для чуть более высокого голоса, так что нужно поискать что-то подходящее. Но спеть на татарском было бы супер! А как бы обрадовался дедушка — это вообще… Мне кажется, он был бы в запредельном восторге.
«В оперном мире все наоборот: не артист ищет агента, а агент — артиста»
— Кстати, как вы определяете свой тип голоса?
— Если провести небольшой ликбез, то я лирическое сопрано. Называть себя драматическим пока боюсь — рановато. У меня есть и колоратурная подвижность голоса: например, я спокойно пою партию Фьордилиджи в опере Моцарта «Так поступают все женщины».
Есть лирические сопрано, которые поют Джильду или Лючию ди Ламмермур, — у них голосовой тип немного выше. А есть певицы с лирическим сопрано, как я, которые исполняют, например, Дездемону, хотя эта партия ближе к драматическому репертуару, о чем мы уже говорили.
Я скорее в сторону более центральных партий, таких как Амелия в опере «Симон Бокканегра». Диапазон у этих партий примерно такой же, но голоса отличаются по тембру: они чуть более насыщенные, окрашенные. У более высоких сопрано голоса светлее, нежнее, тоньше — я бы так их назвала. Я смогу спеть Джильду, но это будет немножко смешно, такая Джильда Пална. (Смеется.)
— Есть у вас какие-то долгосрочные планы относительно карьеры? И что думаете о международных контрактах, все-таки поете примадонские партии в главном российском театре?
— Если брать профессиональную жизнь, не всегда известно, что нас ждет даже в ближайший месяц: мероприятия, концерты, спектакли или выездные гастроли могут возникнуть совершенно неожиданно. Например, звонят и говорят: «Завтра поедете туда-то». Думаешь: «Ого!»
О международной карьере пока не задумываюсь: меня еще не приглашают за рубеж, да и агента у меня нет. Хотя было бы здорово выступать по контрактам, работать с зарубежными дирижерами, режиссерами и коллегами-певцами. Мне бы очень этого хотелось.
— Задумываетесь о том, чтобы найти агента?
— В оперном мире все наоборот: не артист ищет агента, а агент — артиста. Я думаю о том, чтобы начать готовиться к каким-нибудь конкурсам. Когда только приходишь в театр, важно закрепиться, ответственно относиться к работе, соблюдать все обязательства, никуда не отпрашиваться. Подготовка к конкурсу требует времени и может помешать работе в театре. Например, придется пропустить спектакль, если в этот день я буду готовиться к конкурсу или участвовать в нем.
Сейчас понимаю, что такая ситуация вполне может возникнуть, и морально к этому готовлюсь. Конкурсы дают возможность заявить о себе и привлечь внимание агентов. Они могут входить в состав жюри или просто приезжать послушать участников. Многие мои друзья и знакомые, артисты, которые сегодня стали настоящими звездами, получили свои возможности именно благодаря конкурсам. А я пока в них не участвую, поэтому, возможно, агенты меня не слышали. Кроме того, конкурс — другой опыт, особый мандраж, а это любопытно.
— О чем мечтает сегодня оперная певица?
— О здоровье, чтобы с голосом все было хорошо. Думаю, это самое главное.
«Моя родная, девичья фамилия — Миниханова»
— Разрешите пару личных вопросов. Раньше вы выступали под фамилией Баймухаметова, а сейчас в афишах и публикациях вы Миниханова.
— Спасибо, что спросили, в некоторых публикациях в СМИ меня по-прежнему представляют по фамилии бывшего супруга — Баймухаметова. Моя родная, девичья фамилия — Миниханова. Я была замужем, но уже более трех лет разведена.
— С вашей фамилией невольно вспоминаешь раиса Татарстана Рустама Минниханова, хотя вы даже не однофамильцы. В Большом театре вам не пытались «приписать» авторитетного родственника?
— Когда жила в Казани, меня часто об этом спрашивали. Например, мы с мамой куда-то ехали на машине, она была за рулем, нас останавливали сотрудники ДПС. Они брали мамины права, видели фамилию, улыбались, желали счастливого пути — и все.
Когда начала работать в Большом театре и участвовала в молодежной программе, никто не спрашивал и не шутил на эту тему. Единственный, кто обратил внимание на мою фамилию, — Валерий Абисалович. Гергиев пошутил: «Какая у тебя хорошая фамилия! Знаю я одного Минниханова». (Смеется.)
А Дмитрий Юрьевич Вдовин (художественный руководитель молодежной программы Большого театра — прим. ред.) прямо спросил, точно ли я не родственница раиса Татарстана. Отвечаю: нет.