Репортаж со второго концерта ЗКР в Японии.
Выплясывание земли японской Заслуженный коллектив России завершил в Токио, где 20 и 21 октября 2026 года прошло два концерта на сцене намоленного за тридцать с лишним лет театра «Токио Метрополитан».
В заключительном концерте гастролей Заслуженного коллектива в Японии 21-го октября была повторена программа первого концерта в Одавара — «Весна Священная» Стравинского и Пятая симфония Чайковского.
На концерте 20 октября состоялось единственное в рамках гастрольного тура исполнение Пятой симфонии Дмитрия Шостаковича — настоящий подарок местным слушателям. Для многих великий петербуржец — икона, а его музыка — деликатес.
То, что Шостаковича «умеет готовить» именно Заслуженный коллектив, помнят, по меньшей мере, три поколения японцев. И представителей всех трех можно было встретить в великолепном зале 20 октября — одни вспоминали Мравинского, другие — Темирканова, третьи — и того, и другого, и Николая Алексеева, который дебютировал в Японии в 2018-м году. Дальше вы знаете…
Назвать происходящее вокруг концерта массовым ажиотажем было бы неверно — более нелепую тавтологию в применении к Токио придумать сложно. Здесь массово все: катание на метро, хождение по магазинам, пробки, вывески, предлагающие все товары на свете, и афиши, обещающие выступления гастролеров, как минимум, просто хорошего уровня.
То же самое касается и классической музыки — в Токио регулярно ездят оркестры с репутацией и дирижеры с именем. Только за трое суток, что Заслуженный коллектив находился в столице, в Японию приехало сразу двое «конкурентов»: в тот же самый отель заселился Хельсинкский филармонический оркестр (некоторые музыканты даже приветствовали старых знакомых, что — особенно сейчас — невероятно приятно), а уже через несколько дней Токио ждет концерт венских филармоникеров.
И публике, и специалистам есть, из чего выбрать, и исходя из этого интерес к оркестру из Петербурга ощущался именно как к чему-то изысканному, давно не слышанному, но в любой момент ожидаемому с распростертыми объятиями (как только их можно будет раскрыть пошире).
Судить о спросе можно по количеству и уровню критиков, аккредитованных на концерты петербуржцев. Пришел, например, господин Тодзе, журналист с аудиторией охватом в несколько миллионов — он как раз из тех, кто посетил не один концерт при Темирканове и Мравинском.
Получила приглашение и с радостью приняла его писательница Хино Мадока, которая не раз приезжала в Россию собирать информацию для своих книг о Шостаковиче и «Могучей кучке».
Редактор же издания The Mostly Classic господин Фуджимори и вовсе проводил с оркестром по несколько часов в день, подолгу общаясь с главным дирижером Николаем Алексеевым и концертмейстером Львом Клычковым. Тот даже поиграл на скрипке, показывая, что такое «длинный русский смычок» и за счет чего достигается то самое звучание в Пятой Чайковского и Втором концерте Рахманинова, о чем все время спрашивают японцы.
В свою очередь, гостям было интересно общаться с журналистом, который, задавая вопросы, называл нюансы из партитуры Пятой Шостаковича. Вот какие критики до сих пор живут в Японии…
Второе подряд исполнение Второго фортепианного концерта Рахманинова, предварявшее в первом отделении «премьеру» Пятой Шостаковича, было уже более полным, чем в Токорозава — солист Акира Вакабаяси, несомненно, справился с некоторым трепетом, который мешал ему «самостоятельно прочесть» произведение двумя днями ранее, привык к оркестру и сыграл глубже, красочнее, менее медитативно. Из музыки, звучавшей из-под клавиш, ушла некая «лаунжевость», она несла меньше насущного, зато больше того самого, что, по сути, помогло Рахманинову утвердиться как композитор.
«Я очень, очень горд, что выступил с вашим оркестром,
— Вакабаяси после концерта был невероятно обаятелен в своей доброжелательности и кротости,
— Хотел бы я, чтобы это когда-нибудь повторилось…»
Шостакович «разъедал» зал медленно, неумолимо. Спросить каждого зрителя — о чем эта музыка? — конечно, не представлялось возможным, но очень хотелось заглянуть в чужие мысли. Удалось обсудить это с господином Фуджимори, который получил немало вводных от Алексеева и Клычкова. Дирижер предложил журналисту самому ответить на этот вопрос по окончании концерта, концертмейстер говорил о силе человеческого духа.
Что «рассказал» оркестр? Он, несмотря на то, что в этом лоскутном психологическом «одеяле» достаточно мрачных оттенков, вел симфонию нежно, трогательно, без отсылов к политизированным трактовкам и отбросив подальше всякие враждебные вихри, что веют над нами.
В отличие от многих других симфоний Шостаковича, здесь почти нет сарказма, только сожаление от потери, которая кажется Дмитрию Дмитриевичу самой главной на тот момент в жизни. Да, это на фоне «Большого дома», откуда в любую минуту могут прийти; после растоптанной «Леди Макбет Мценского уезда»; в предвкушении чего-то еще более грозного, но… Пятая прозвучала, как крик об уходящей любви — то громкий, то совсем тихий. А тихий крик у Шостаковича, бывает еще более громким, чем самое мощное tutti. Песня гобоя в третьей части пригвоздила зал к абсолютной тишине. Показалось, что даже японцы не знали, что у них бывает так тихо…
Даже блистательному оркестру нужен хороший зал, и здесь Япония оказала невероятную помощь. В «Метрополитан» «летело» все — и переклички духовых, и тремоло струнных, и тремоло струнных на фоне переклички духовых. Вопль из 252 скрипичных «ля» в финале, том самом, где герой, еще молодой и не сломленный, решает, что надо продолжать жить, пусть вот это «ляля» ломает его напополам, вжал в спинку кресла (к счастью, эргономичного), а когда он закончился, раздался хор «браво». Публика получила то, чего ждала.
Николай Алексеев не большой любитель бисов, тем более после таких самодостаточных произведений, когда уже нечего добавить. Но по реакции зала сразу было ясно, что придется пустить в дело старого доброго «зэкаэровского» «Нимрода» из «Энигмы» Элгара.
В «Метрополитан» он зазвенел на pianissimo столь ощутимо, что первые такты пробились даже сквозь остаточные покашливания после оваций. «Средство» подействовало — половина зала от этого «гимна» не смогла сдержать слез, даже девушки-контролеры на выходе прощались, очень плюшево глядя в глаза.
Зал снова встал, и снова аплодировал, не давая права уйти. В какой-то момент показалось, что дирижер вот-вот снова встанет за пульт и польется Salut d’amour — и это была бы сенсация из серии «Годзилла возвращается»! Но нет, Алексеев все же поднял руки и помахал ими Токио.
Они не могут не вернуться. Такого просто не может быть.
Иван Жидков, Токио