Дмитрий Онищенко делится впечатлениями о первом дне первого тура пианистов на II Международном конкурсе имени С. В. Рахманинова.
I тур, день 1 | I тур, день 2 | I тур, день 3 | II тур, день 1 | II тур, день 2 | III тур, I этап | III тур, II этап, день 1 | III тур, II этап, день 2
Владимир Скоморохов
Встречаем Владимира Скоморохова (Россия) – с Четвёртой сонатой Прокофьева и четырьмя этюдами-картинами Рахманинова.
Первым играть, известное дело, трудно. Нет ещë той энергетической волны, в которую встраиваешь себя, «вот они сыграют так-то, а я лучше!», неоткуда взять этот азарт, приходится создавать его самому.
Владимир собран, внимателен, первая часть сонаты звучит графично, с вниманием к деталям. Чувствуется внутренняя сила, исполнитель заставляет зал слушать. Собранность иногда выражается в некоторой жëсткости, прижимистости звучания. Притом – всë качественно, без потерь. Интересно, как прозвучит космическая вторая часть, в которой мне всегда видится медленный одинокий полëт крошечного судна через световые года звëздных скоплений с неуклонным сигнализированием в пустоту?
Что ж, обращает на себя внимание довольно подвижный темп, который интуитивно хочется «посадить». Видимо, не только мне, но и самому исполнителю, так как к потрясающему до-мажорному эпизоду в середине части движение приходит к своему более естественному состоянию – этот лучащийся «звëздный» эпизод звучит органично – и Владимир всë успевает сказать в нëм.
Впрочем, и здесь графичность несколько преобладает над колористичностью. Но это уже черта исполнительского стиля. Важно отличать недоработку от творческого выбора. Между ними зачастую грань довольно тонка.
Финал весьма благополучен, хотя, опять же, я бы в нëм, конечно, похулиганил. Но конец его – эффектен и «в полную силу».
Не могу в целом отделаться от ощущения, что исполнитель находится в одной части зала, а я в другой, что формально – так и есть, конечно.
Итак, этюды-картины. Смею предположить, что в пост-романтическом стиле исполнитель чувствует себя более органично, чем в «сугубом» двадцатом столетии, он перестал думать о том, что «это ведь не какой-нибудь Рахманинов, а строгий Прокофьев» – и теперь с радостью встретился с Сергеем Васильевичем. И зал стал звуком лучше наполняться.
Не стоит бояться, Сергей Сергеевич тоже свой и родной, ну хочется больше педали, ну если сам от этого выиграешь – ну сделай это. Хороший вопрос, стоит ли исполнителю подстраиваться под стилистические стереотипы в ущерб органике.
Очень понравились как ми-бемоль минорный этюд из Ор.39, так и ля-минорный, в народе «Красная шапочка», а в ещë большем народе – «Шапка». Ещë больший народ – это пианисты, конечно. ))
Цзинь Юйхэ
Следующим выходит на сцену Цзинь Юйхэ из Китая. Открывает он свою программу Второй сонатой Скрябина. Удивительно наблюдать в этой музыке (традиционно считающейся «морской»), как за две страницы (а это уже мне мерещится так) сменяется, несколько миллиардов лет существования нашей планеты и еë океана. А к концу экспозиции – вот уж и облака привычные появились, и море лениво плещется, ожидая появления человека.
Соната звучит органично, в хорошем смысле повествовательно, с выстроенными кульминациями. Звук отчëтлив, отобран, в громких местах – жëсток. Тут же ловлю себя за рукав, так как аналогично высказался в адрес предыдущего исполнителя. Но это две разных истории: в первом случае была тенденция «прижимания к клавиатуре», вглубь, «туда», здесь же всë формально грамотно, «оттуда», однако она всë равно есть. Получается, что на уровне пальцев в первом случае ещë много ресурса для улучшения, больше, чем во втором. Во втором, скорее, вопрос сдержанности и самоконтроля на уровне более крупных «участников аппарата» – спины, плеч…
А вот и вторая часть двухчастной сонаты. Как по мне – это и есть Человек, явившийся, дерзкий, совсем иной, чем всë, что было до него. Рвущийся вперëд по морским просторам. Объективно хорошо сыгранная соната, быть может, хотелось бы мне большего эмоционального наполнения громких звучностей (что, кстати, тоже сыграло бы на руку звуку как таковому).
Дальше – ну, не восьмитысячник (восьмитысячники – это Третий Рахманинова, Восьмая соната Прокофьева и так далее), но семитысячник точно (словечки из альпинизма). «Скарбо» из «Ночного Гаспара» Равеля. Наши известные сложности — уровня листовского «Мефисто-вальса», например. Красочный, изобразительный, страшный.
Не забуду, как играл его Владимир Всеволодович Крайнев в 2003-м году в Киеве. Вот было страшно так страшно! Хочется пожелать исполнителю больших красок и этой самой «страшности» (только не за счëт форте, пожалуйста!) – а технически хорошо, и, кстати, лирические места тоже весьма убеждают.
Далее – этюды-картины. Для немузыкантов уточняю: Сергея Васильевича. )) Мы часто недоговариваем имя композитора, есть такое. Ну, когда скажешь – Тридцать первая, понятно же, что не Мазурка Шопена.
Так вот, первый этюд-картина, до-минорный из oр.39 – в темпе быстрейшем и стремительнейшем. Как этюд – здорово. А как картина? У многих юных и не слишком работящих талантов, кстати, и наоборот часто бывает, выбирают «картину» – и без «этюда» знай играют в своë удовольствие. Хорошо, когда есть и то, и то.
Исполнитель наш, кстати, вовсе не без лирического дарования, так как второй этюд (и он же картина) – медленный, ля-минорный, тот, что в народе «Чайки», исполнен как раз-таки убедительно. Важно понимать (и сейчас скажу ребусом, кого-то, может, запутаю): «Форте, это как пиано, только форте. Активность это так же, как лирика, только активность. А быстро, это так же, как медленно, только быстро». Вот оно как.
Чжан Боао
Чжан Боао, также из Китая, начинает своë выступления прямо с этюдов-картин. Уже третий до-минорный этюд oр.39 за сегодняшний день. И на данный момент он мне нравится больше всех. Дрожащий, с перспективой, с небом, с какой-то далью, какими-то даже снежинками что ли, а главное – с острым переживанием той тревоги, что в нëм заложена.
Притом, всë технически сделано, все голоса прослушиваются. То же волшебство продолжается и в следующем этюде-картине, си минорном. И в остальных двоих. Всë-таки, встреча с настоящим талантом и одновременно профессионалом – всегда большая радость.
Продолжает программу вальс oр.38 Скрябина. Сыгран с точным ощущением стиля и с энергетической лëгкостью. Как же он похож на песню «Smoke gets in Your Eyes» Джерома Керна! Интересно, на какие концерты Владимира Горовица с программой произведений Скрябина ходил Джером Керн. ))
Завершают программу Чжана Боао известный, замечательный, стройный по форме и концепции цикл Дебюсси «Эстампы». «Пагоды» Боао сыграл завораживающе, «прозрачно-вечереюще», «Вечер в Гранаде» – также с атмосферой волшебства. Вспомнилось:
«От Севильи до Гранады,
в тихом отблеске ночей,
раздаются серенады,
раздаëтся звон мечей».
Кстати, вот скрытых жëстких испанских мечей-то мне как-раз и не хватило. Дарование пианиста – лирическое, возможно, ему стоит в той же лирике поискать волевое и структурирующее начало.
Интересно, вот «Пагоды» – восток, Гранада – Испания, а третья пьеса, «Сады под дождëм» – это где? Франция, наверное?
Чжоу Ной
Перед нами Чжоу Ной, представитель Великобритании. И открывает он свою программу первым этюдом-картиной из oр.33. Впервые на прослушиваниях – этюд-картина именно из этого опуса, а их, как мы знаем, два – 33-й и 39-й.
Что сказать, человек музыкальный. Фактуру он при этом не прочь и перегрузить: я бы посоветовал ему в левой руке точнее выстраивать музыкальный материал, особенно когда «форте».
Вслед за первым идëт второй этюд, то есть именно номер 2 из того же опуса. Подумалось о том, что у Рахманинова (как, например, у живописцев Левитана, Саврасова) удивительное чувство света, в данном случае – в музыке. Как точное понимание, где свет, где тень, так и чëткость в градациях общей освещëнности. Второй этюд oр.39 в этом смысле – словно очень яркое солнце, освещающее очень грустную дорогу. После дождя, может?
Далее – из того же опуса медленный до-минорный этюд (опускаю слово картина, а то столько раз приходится его писать). )) Ещë ловлю себя на том, что предыдущий исполнитель задал высокую планку в исполнении музыки Рахманинова, и теперь всех последующих, по крайней мере сегодняшних, мы будем волей-неволей сравнивать с ним. А теперь сознательно закроем на это глаза и тогда, конечно, скажем, что исполнение перед нами – хорошее.
Четвëртый из этюдов Чжоу Ноя – ре-минорный, по «паттерну» основного тематизма близок к Пятому концерту Бетховена (профессионалы, замечали, наверное?). И почему-то снова дорога, пресловутая «дорога-тревога» из расхожей песенной рифмы. Освещение – уже иное, с примесью либо пасмурности либо же ясного, но вечера, причëм уже после захода солнца.
За ним следует и пятый этюд, oр.33 №6, тот, что в народе «Метель». Ну, там уж кроме метели ничего и не представишь. В конце неë прямо бунинское: «Но стынет ночь, и низко над землëю усталый вихрь шипящею змеëю скользит и жжëт своим сухим огнëм». Исполнен весьма образно.
В результате музыкант представил нам целых восемь этюдов-картин Рахманинова, сыграв ещë «Ярмарку» (опять же – народное название), следующий за ним прекрасный соль-минорный с окончанием, как в Первой балладе Шопена (словно попытка вырваться и поникание). По сути, был исполнен весь 33-й опус композитора.
И в целом этот «этюдный венец» смотрелся весьма красиво, сыгран был благородно, глубоким звуком, об этом всëм приятно было сказать: «Да, мы слушаем Рахманинова». Так, как мы умеем это произнести и что под этим подразумевать. Были и некоторые небольшие текстовые шероховатости, в этом плане хорошо, что этюдов было именно восемь, а не четыре. В длинных «комплектах» это позволительнее, так как подобными «восьмëрками» усиливается концертная, а не конкурсная атмосферность выступления.
Впрочем, в предыдущем участнике было всë вместе – и концертность, и конкурсность…
Рахманинов сменился Хинастерой, его знаменитыми Тремя танцами, из которых все мы обычно бываем очарованы именно вторым. Так и в этот раз – здесь исполнитель в полной мере показал, не побоюсь этого слова, задушевность. Ему и самому было приятно этим поделиться, основные сложности позади, можно теперь просто и с удовольствием пообщаться с залом. Третьим танцем завершилась и вся программа. Интересная программа, нетривиальная, красиво составленная.
Ван Шицинь
Следующим номером вышел к нам Ван Шицинь, представитель Китая. И также начал выступление с этюдов Рахманинова. Его программа тоже стройна и интересна, ведь впереди нас ожидают три фрагмента из балета «Петрушка» Стравинского.
Этюды же звучат неплохо, вполне музыкально, с переживанием того, что в них заложено, но притом словно бы без особых психо-динамических деталей, без подчëркиваний того или иного звуковысотного заворота, штриха, гармонии. Возникло ощущение, что музыка как бы «без сценического грима», без рассчëта на «последний ряд зала».
Интересно, как в этом смысле прозвучит «Петрушка», он же очень театрален, со многими эффектами именно на зрителя (даже не хочется, говорить – слушателя).
Но – да, эта специфическая особенность исполнителя сохраняется и в нём.
В финале (то есть, третьем фрагменте, он же не соната!) «Петрушки» мы каждый раз рады узнавать песню «Вдоль по Питерской», а кто задумывался над тем, где она, эта Питерская? Ответ, лежащий на поверхности – Ленинградский проспект. И в Петербург ведëт, и в Тверскую-Ямскую переходит вслед за текстом песни.
Но на самом деле «Питерской» в былые времена называлась улица, примыкающая ко всем Ямским с противоположного края, а именно – Тверская. За Ямскими был уже край города, оттого и ямщиков (от них – и «ямские») много было у городских ворот, всë равно как таксистов у аэропорта.
Филипп Руденко
Продолжаем слушать. Следующий участник – Филипп Руденко (Россия). И встречает он нас Второй сонатой Скрябина, в сегодняшнем конкурсном дне уже единожды звучавшей.
С первых же звуков обращает на себя внимание чувство собственного достоинства, благородство звука, глубинная созерцательность, которые слышим у пианиста. Те самые миллионы и миллиарды лет у него – словно впрямь миллиарды и миллионы, глубокие, медленно и уверенно развëртывающиеся. Причëм исполнитель не чужд и контраста, и порыва, где последние не нарушают общей «канвы развëртывания», а органично вплетаются в неë.
Однозначно – настоящий музыкант и замечательный исполнитель. Интересно, что в силу ли общего масштаба мышления, по причине ли собственного решения, он не противопоставляет идейно первую и вторую части сонаты, «человек» у Филиппа Руденко не бросает вызов природе, а словно бы летит на еë же «крыльях», на благих и попутных еë ветрах.
Вслед за сонатой – этюды-картины. И их пять штук. Два из 33-го опуса, три из 39-го. Кстати, в обиходе слово «этюд-картина» употребляются как в мужском, так и в женском роде.
Кстати, этюдам-картинам у Филиппа можно было бы добавить и немного «нерва», который был у него в Скрябине, что провоцировалось самой «безумностью» творческого письма композитора. В Рахманинове же этот нерв также заложен, но иначе, не на такой уж поверхности, более того, не только нерв, но и некоторая «чертовщинка», которую тоже никогда нельзя сбрасывать со счетов.
Интересно как, в отличие от скрябинской инфернальности, рахманиновская – какая-то более созидающая. «Созидающая чертовщинка? Как такое может быть?» – спросите вы. И тогда мне придëтся придумать новое слово. Смело можем сказать, что есть в Сергее Васильевиче какая-то древняя первобытная мощь. Если и не чертовщинка, то «первобытщинка» – точно. Вот что однозначно украсило бы этюды-картины у замечательного исполнителя Филиппа Руденко.
Ци Цзымин
Ци Цзымин из Китая – первый участник, в программе которого нет этюдов-картин Сергея Васильевича, вместо них – две прелюдии. Ми-бемоль мажорная, светлейшая, написанная композитором, когда у него родилась дочь. Сыгранная невероятно чарующим звуком, впрочем, чуть метрично. Кажется, перед нами музыкант, работающий больше над звуком и со звуком, нежели со временем и над временем.
Вторая, до минорная, тоже невероятно красочная и столь же проста по временным характеристикам. Также в ней случались и некоторые текстовые шероховатости.
Далее последовали рахманиновские обработки «Радости любви» и «Мук любви» Крейслера. Они виртуозные, но для исполнения – проще, чем и прелюдии, и этюды-картины, а прозвучали весьма хорошо и мило. Впрочем, словно бы непривычно долго…
Что меня очень интересует в программе Ци Цзымина, это то, что в еë конце стоит произведение с отдельной планеты, имя которой – поздний Скрябин, его Седьмая соната, так называемая «Белая месса». Интересно, как она прозвучит. Академично еë играть точно нельзя!
Но сперва – Равель, и его «Долина звонов» из цикла «Отражения». Получается у исполнителя весьма удачно, вот где находят нужное применение и определëнный академизм, и созерцательность, и красота тембров.
Скрябин же, хоть и совсем другая музыка, чем обработки Рахманинова, но снова произвëл на меня впечатление чего-то излишне долго длящегося. Но я рад, что лишний раз услышал «Белую мессу» – надеюсь, не в последний раз!
Тимофей Владимиров
И ещë один участник сегодняшнего дня – Тимофей Владимиров. Его программа открывается музыкой Метнера, на конкурсе ещë не звучавшей. «Трагическая соната» и «Вечерняя песня» из «Забытых мотивов». Уверенное, мощное звучание инструмента, где надо – и пиано здорово звучит, особенно в прозрачной «Вечерней песне», которая мне понравилась особенно. Где-то на громких звучностях хочется «вытащить» чуть побольше «верхних частот».
С музыкой Метнера Тимофей явно на «ты», не уходит в его излишнюю «рахманиновизацию», а это опасность, подстерегающая исполнителя в общении с этим композитором, Метнер более северный, задумчиво-философичный, структурированный, во многом более «лесной», в то время как Рахманинов – скорее «степной».
Барток – ещë один композитор, звучащий впервые, его Allegro barbaro стало отличной «имбирной прослойкой» между Метнером и Рахманиновым, вновь зазвучавшим в виде музыкальных моментов номер 2, 4, 5 и 6. Ещë один выбор – не этюды-картины и не прелюдии. Потрясающие музыкальные моменты Рахманинова, написанные ещë в XIX веке, в 1896-м году.
Второй – неуютно-мятущийся, словно мутный поток, затем вырывающийся «наотмашь» на открытый простор четвëртый (знаменитый ми-минорный), нежно-созерцательный пятый (о котором всегда мне хочется сказать «бухта добрых перемен») и монументальный шестой, для меня – океанический, для кого-то – весенние воды, жизнеутверждающий и «счастьеутверждающий».
На самом деле именно Рахманиновым выступление Тимофея меня покорило, стало кульминацией программы. Здесь уже не хотелось выискивать ни недостатка в «верхних частотах», ни чего бы то ни было ещë. Программа прошла «по нарастающей». И, пожалуй, это был самый убедительный для меня Рахманинов за сегодняшний день.
Первый день конкурса окончен, большое всем спасибо!
Дмитрий Онищенко
Дмитрий Онищенко окончил Московскую государственную консерваторию имени П. И. Чайковского (2006) и аспирантуру МГК (2009), где его педагогами были Юрий Лисиченко, Лев Наумов и Андрей Диев. В 2003–2004 гг. обучался также в Королевском колледже музыки в Манчестере (класс профессора Нормы Фишер).
С 2006 по 2013 годы совершенствовался в Высшей школе музыки в Ганновере (классы профессоров Владимира Крайнева и Арье Варди).
Победитель международных конкурсов Владимира Крайнева в Харькове, памяти Владимира Горовица в Киеве, в Энсхеде (Нидерланды), лауреат международных конкурсов имени П. И. Чайковского в Москве (V премия), в Хамамацу (Япония, II премия), имени Вианы да Мотта в Лиссабоне (II премия), в Сиднее (III премия) и других.
Выступал в России, Украине, Белоруссии, Латвии, Польше, Германии, Франции, Великобритании, Нидерландах, Португалии, Италии, Швейцарии, Турции, Иордании, Китае, США, Японии, Австралии. Его концерты проходили на многих известных сценах.
Председатель жюри фестиваля-конкурса «Волшебство звука» (2015–2019); принимал участие в работе жюри конкурсов «Музыкальная шкатулка» в Верхней Салде (2010–2018), Vivat Music в Москве (2019–2021), «Музыкальная провинция» в г. Щёкино и других. Проводит мастер-классы в ряде стран мира.
