Лесли Ховард, австралийский пианист, ныне живущий в Англии, отметил вместе с русскими слушателями 190-летие Антона Рубинштейна, а также напомнил о сотрудничестве и дружбе юбиляра с Ференцем Листом, творчеством которого занимается многие десятилетия.
Он привёз в Москву никогда и нигде не исполнявшуюся фантазию для двух фортепиано Антона Рубинштейна и никогда и нигде не публиковавшуюся версию для двух фортепиано «Гексамерона» Ференца Листа с соавторами. Кроме этих двух музыкальных подарков Ховард и его ученик Лудовико Тронканетти представили публике «Воспоминания об опере Беллини “Норма”» и «Воспоминания об опере Моцарта “Дон Жуан”». Обе пьесы — в версиях для двух роялей, что также встречается довольно редко.
В амплуа листианца Лесли Ховард знаменит на весь мир и экстраординарен. Год назад, накануне своего 70-летия, он выпустил 100-й (!) альбом, завершив тем самым уникальный проект записи полного собрания фортепианных сочинений Листа. Уникальность не исчерпывается самим фактом записи: Ховард — первооткрыватель около 300 (!) ранее неизвестных опусов Листа, которые отыскивал в библиотеках и архивах Европы и мира.
Все эти заслуги перед человечеством превратили австралийского музыканта в легенду: он удостоен множества престижных наград, а также записи в «Книге рекордов Гиннесса».
Помимо Листа Лесли Ховард чрезвычайно много времени уделяет собирательству и продвижению на Западе творчества русских композиторов. Вот, к примеру, важный факт: одно из европейских изданий 4-го концерта Сергея Рахманинова вышло под редакцией Ховарда, устранившего в исходном тексте около 1000 (!) ошибок.
Энтузиазм, с которым он отыскивает и изучает раритетные русские произведения, восхищает и вызывает вопросы к российским коллегам пианиста в связи с отсутствием у них аналогичного энтузиазма.
Интервью Лесли Ховарда было записано в ноябре 2019, на следующий день после его первого в России концерта в Камерном зале Московского международного Дома музыки, и публикуется сегодня по случаю дня рождения пианиста.
— Господин Ховард, позвольте выразить восхищение программой вашего выступления, которая не только демонстрирует ваше постоянное амплуа листианца, но и связывает с Ференцем Листом русскую музыку в лице Антона Рубинштейна.
На днях предстоит его юбилей, и вы, видимо, решили напомнить об этом русским меломанам, для которых сегодня это композитор вовсе не первого ряда. Чем вас привлекает его творчество? Что за исследовательская работа стоит за премьерой «Фантазии», которую вы сыграли в Москве?
— Мне очень приятно заниматься творчеством Рубинштейна, поскольку это наиболее важная фигура в развитии русской музыки. Но играют его крайне мало, что меня совершенно поражает. Без него вся русская профессиональная музыка XIX века просто не существовала бы. Он был самым космополитичным и многогранным из русских композиторов. И в этом качестве он оказал влияние на многих из них, включая Чайковского. Вы можете заметить влияние Рубинштейна и в операх, и в симфониях, и особенно в фортепианных концертах Чайковского.
Моё увлечение Рубинштейном началось очень давно, я собираю его музыку с 16 лет. Почти всё, что он написал, было опубликовано, ведь в своё время он был очень популярен. Все это можно отыскать в библиотеках, кое-что, конечно, попадает в мировую сеть. В частности, в интернете есть первое издание «Фантазии», которую мы привезли сюда, но мы использовали не это, а второе издание.
Тот вариант, который играем мы, устраняет недостатки первого. Рубинштейн сделал музыкальную ткань более красочной и сильно изменил динамику: если в первой версии было слишком много fortissimo, то во второй стало гораздо больше pianissimo.
Я, естественно, посещал библиотеки, букинистические нотные магазины, а также обращался к коллекционерам, у которых иногда можно было попросить ноты отдельных сочинений. Труднее всего было собрать оперы, которых у него 20. У всех коллекционеров, безусловно, были ноты «Демона». У кого-то можно было найти партитуру «Нерона».
Я имею больше – у меня есть партитуры и «Сибирских охотников», и «Купца Калашникова». Сейчас их у меня около десятка. Прекрасно, что теперь существует запись оперы «Моисей», сделанная Михаилом Юровским.
Словом, поиски забытой музыки — для меня привычное дело. Ведь мне пришлось точно так же заниматься этим, когда я готовил к записи неизвестные сочинения Листа для фортепиано.
— Видимо, ваш ученик Лудовико унаследовал интерес к творчеству Антона Рубинштейна от вас? Это и приятно, и в то же время немного обидно, что заслуга подобной деятельности не принадлежит русским музыкантам.
— Да, это так, и я очень радуюсь этому. Он записал две его сонаты и сыграл в Санкт-Петербурге его Третий концерт. Он даже играет некоторые пьесы Рубинштейна, которые никогда не играл я сам. У меня же записаны сонаты, Фантазия ми минор для фортепиано соло, Тема с вариациями соль мажор, небольшие его пьесы, два квартета.
Я был бы рад записать и его фортепианный квинтет, я несколько раз играл его. И я, кстати, также очень люблю секстет для струнных Рубинштейна, но никогда не слышал, чтобы его хоть кто-нибудь исполнял.
Я постоянно пытаюсь уговорить струнников сыграть его. Ведь у меня дома даже есть партитура струнного секстета, но ко мне никто не обращается, хотя я был бы рад предложить её коллегам.
— Ну что же, результат вашей деятельности, вероятно, когда-нибудь поможет русским музыкантам в изучении творчества Рубинштейна.
— Приятно слышать. Слишком уж мало его музыки было опубликовано в России. В первую очередь, всё это выходило в Париже и Лейпциге. А здесь только самые популярные произведения.
Подумать только, в России никогда не было полного собрания сочинений Рубинштейна! Здесь нельзя купить научное издание ни одной из его симфоний, здесь невозможно приобрести оркестровые партитуры его фортепианных концертов, кроме разве что Третьего и Четвёртого. Даже если русские музыканты и захотят изучать творчество Антона Рубинштейна, то им довольно сложно будет сделать это.
Вы знаете, из 200 его песен едва ли наберётся на один-два альбома тех, что исполняются в России. И это всё, что у вас есть! Да и то, если их по-прежнему издают, ведь большинство русских партитур сначала выходят из печати, а затем куда-то бесследно исчезают. Но любой исполнитель, кто хотя бы однажды брался за песни Рубинштейна, всегда хочет делать это чаще.
Наиболее известны у вас «Персидские песни», которые поют на русском, хотя они написаны на немецком языке. Ференц Лист был от них в восторге, когда Рубинштейн подарил ему только что напечатанный сборник. Кстати, одну из них в своё время исполнял сам Шаляпин.
— Вы знаете, ещё одна нить связала Листа и Рубинштейна в 2007 году, когда в Штутгарте правнук композитора Антон Шароев обнаружил партитуру одного из последних сочинений Антона Рубинштейна – оперы «Христос». Оратория с таким же названием есть и у Листа. А вскоре опера Рубинштейна была поставлена в России в концертном исполнении. Знаете ли вы об этом? Доводилось ли вам работать с архивом в Штутгарте?
— Я знаю о существовании этой духовной оперы. А вот как раз у нас, в Британской библиотеке, хранится рукопись этой оратории Листа.
Вы правы, можно говорить о чрезвычайной важности для обоих композиторов этих сочинений. Возможно, оратория Листа «Христос» — наиболее важное из всего им написанного. Библиотеку в Штутгарте я посещал несколько раз в связи с моими листовскими исследованиями. Но в основном в Германии моя работа проходила в Веймаре, потому что именно там находится большинство рукописей Листа. Но мне также доводилось бывать по этим делам в Майнце, Франкфурте и Нюрнберге, где хранятся манускрипты многих композиторов.
— Вероятно, для вас как листианца связь между русскими композиторами и Листом представляется прочной и многогранной, ведь он со многими из них был знаком лично. Поскольку вы играете всего фортепианного Листа, то логично спросить, что вы больше всего любите из русской музыки в его обработке для рояля?
— Во время своих визитов в Россию Лист познакомился со многими русскими композиторами, включая малоизвестных, таких, как Булахов или Виельгорский. И транскрипции для фортепиано их произведений он делал для того, чтобы опубликовать это в Европе. Так он стремился помочь своим коллегам из России.
Он был преисполнен энтузиазма в отношении русской музыки. Я сыграл и записал из этого абсолютно всё. Но, наверное, наиболее интересны для меня парафразы на темы русских опер — например, Полонеза из «Евгения Онегина» Чайковского.
— Мне показалось, что вы на Чайковского смотрите как бы глазами Листа, который не оценил его столь же высоко, как некоторых других русских композиторов. Ведь у вас записей Рубинштейна даже больше, чем записей Чайковского.
— Мнение Листа о Чайковском было вполне благожелательным, можно не сомневаться. И между собой они неплохо поладили, когда впервые встретились. Чайковский, правда, с подозрением относился к увлечению Листа католицизмом и в своём дневнике назвал его «старым иезуитом».
Они познакомились в Байройте на премьере вагнеровского «Кольца» в 1876 году. Там собрались многие известные композиторы, чтобы разделить триумф Вагнера, хотя половина из них его на самом деле вовсе не любили. Впрочем, это не важно.
— Но всё-таки для Листа была интереснее музыка национально-ориентированных самобытных русских композиторов — Римского-Корсакова, Мусоргского, Бородина, Кюи, Балакирева. А Рубинштейна вы, кстати, к каким относите?
— Он, конечно, в первую очередь, европейский композитор, но если более пристально всмотреться в отдельные его произведения — например, в Симфонию № 5, то можно убедиться в том, что она очень-очень русская. В его до-мажорном фортепианном квартете тоже звучит одна из народных песен. То же самое с Чайковским, Балакиревым, другими.
Все русские композиторы XIX века были потрясающе свободны в обращении с народной музыкой, на которой вырастало их собственное творчество. Это было для них в порядке вещей. При этом далеко не всегда можно сходу сказать, что там – подлинный фольклор, а что – собственная оригинальная мелодия композитора.
Листу всё это нравилось. Одна из последних композиций Листа — маленькая двухминутная пьеса под названием «Abschied» S.251. Вроде бы это русская народная песня «На прощание», подаренная Листу Александром Зилоти. Подарить-то он подарил, но не сказал при этом, кто же автор темы – народ или он сам. Я так больше нигде и не услышал эту мелодию. А ведь она очень красива.
Вся эта работа композиторов с фольклорным материалом — очень важная часть русской музыки, так же, конечно, как и работа Листа – с венгерской. И там, и там народная песня и танец были основой всего. Но все они писали и совершенно оригинальную космополитичную музыку, которая, по-видимому, вообще не имела народных корней. Даже у Римского, у которого фольклор используется чаще, чем у кого-либо ещё из русских композиторов, есть «своя» музыка. Например, в самом начале его фортепианного концерта — который, кстати, посвящён Листу — звучит настолько «русская» тема, что вам захочется поклясться, что она народная, но это не так.
— С восхищением узнала, что вы записали 1-ю и 2-ю сонаты Глазунова и его «Большой вальс» для фортепиано. Это тоже композитор, преклонявшийся перед Листом. Кстати, мне попалась информация, что когда-то давно вы исполнили сонаты Чайковского, Глазунова, Рахманинова и Рубинштейна на своём сольном концерте в Вигмор-холле. Не поверите, на недавнем конкурсе Чайковского никто из пианистов не сыграл Большую сонату Чайковского.
— Никто?! Это преступление! Это же замечательная соната. Я записал и её, и до-диез минорную, и даже сонату фа минор, неоконченную. Хотя это было уже очень давно, лет 30 назад.
А какой замечательный композитор Глазунов! Когда я был ещё мальчиком и впервые нашел ноты Глазунова в букинистическом магазине, то подумал: «Почему не все знают музыку этого человека?» А сейчас уже появилось 5 или 6 полных комплектов записей его симфоний. Но они не исполняются в концертах, а существуют лишь на дисках. И хотя людям нравится его музыка, организаторы концертов предпочитают не ставить её в программы.
— Изучая ваше творчество, я увидела много пересечений с творчеством другого британского пианиста — Стивена Кумбса. Он как будто берёт с вас пример в вашем столь интенсивном интересе к русской музыке. Возможно, он ваш ученик? Поразительно, какие имена как в вашей, так и в его концертной практике: кроме Глазунова и Лядова он исполняет Аренского и даже Гедике, Борткевича и Катуара!
— О, Стивен – мой большой друг, мы знакомы сто лет, но он не ученик, а коллега, мы даже играли дуэтом. Однажды я ему немного помог. А сейчас он стал кем-то вроде игумена Русской православной церкви.
Одно время он отовсюду исчез, не давал концертов, а когда появился, я увидел, что он отрастил длинную бороду и стал похож на митрополита Московского. (Смеётся.) Он очень хороший человек и прекрасно разбирается в русской музыке, много её играет. А я снабжаю его русскими партитурами.
— Ей-богу, можно подумать, что русскую музыку больше играют в Англии, чем в России.
— Возможно, так и есть? Англия и правда то место, где очень любят русскую музыку. Там многие играют, например, сонаты Николая Метнера, он у нас очень популярен. У Аренского играют обычно всего лишь два произведения, а могли бы и больше. На нём в основном учатся дети.
Также в английских школах нередко можно услышать Глиэра. Не так много, но всё-таки. Русская музыка для детей очень хороша, а то в школах у нас до сих пор преподают много всякой другой ерунды.
— Уже 10 лет вашему рахманиновскому диску, на котором записаны 1-я и 2-я сонаты, «Три пьесы» 1917 года – «Восточный эскиз», «Прелюдия d—moll» и «Осколки». Какую версию Второй сонаты вы играете? И что за история с Четвёртым концертом, редактированием которого вы занимались?
— Я всегда хотел записать эти сонаты. Уверен, Рахманинов ошибался, когда в 1931 году испытал разочарование в собственной музыке и создал ещё одну версию Второй сонаты, которая, я думаю, далеко не так хороша, как оригинал. Поэтому я всегда играю оригинальный вариант.
Я работаю над его музыкой уже много лет. И хотя большая часть её так или иначе теперь доступна, собрать её было довольно трудно. Когда я только начинал этим заниматься, Рахманинов не был в фаворе, как сейчас. Можно было услышать, что это «музыка из кофейни», что, конечно, полная чушь. Но зато теперь я приобрел почти всё, что когда-либо было опубликовано.
В течение многих лет на Западе пользовались ужасным изданием Четвёртого концерта, где было много ошибок, которые никто не собирался исправлять. И я работал над редактированием партитуры концерта с другим ученым по имени Роберт Трилфолл (Threlfall), который был лет на 30 старше меня.
Мы смогли опубликовать результаты лишь после того, как американские издания Второй мировой войны были возвращены в Лондон, под контроль музея Ричарда Гоббса (Hobbs). А там уже опубликовали окончательную редакцию, по которой отныне все играют этот концерт.
— Действительно ли, пришлось внести около тысячи исправлений? Такую информацию можно отыскать сегодня в сети.
— А-а, так вы знаете? Хорошо. Да, это так. Я никогда не мог понять, как эти вещи распространяются и как к вам попала эта информация.
— На том же диске у вас записана 5-я часть «Всенощной» — «Молитва Симеона Богоприимца» — в фортепианном переложении автора, которое было сделано как аккомпанемент к вокальной партии. Интересно, откуда у вас ноты? Я обратилась к специалисту по публикациям Рахманинова, и он предположил, что вы взяли ноты в книге воспоминаний Оскара фон Риземана. Так ли это?
— Ноты есть, как вы правильно сказали, в книге воспоминаний Риземана, которая на самом деле вызывает много вопросов у биографов Рахманинова. Клавир 5-й части, написанный рукой Рахманинова, действительно находится внутри этой книги в качестве иллюстрации. Там я увидел этот фортепианный вариант впервые. Но с тех пор пару раз он был опубликован.
Во-первых, в каталоге сочинений Рахманинова Трилфолла — Норриса (Threlfall — Norris). И есть несколько иная версия той же 5-й части «Всенощной» в публикации «Вестминстера». Почему-то там сокращена фортепианная партитура – не знаю, может, он думал, что кто-то будет играть эту часть дома, для себя, или что это слишком сложно для аккомпанемента? Я думаю, он записал её просто по памяти. Но она чудесна. В клавире он выделяет слово… я пытаюсь вспомнить, как по-русски “light”?
— Свет.
— Да, свет. Потому что в молитве говорится о свете. Он поставил это слово в середину партитуры. И это не случайно. (Читает на английском молитву Симеона Богоприимца.)
«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыка, по глаголу Твоему с миром. Яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовах пред лицем всех людей, свет во откровение языков и славу людей Твоих Израиля».
Написав в партитуре слово «свет», он показывает, что здесь смысловой центр этой пьесы. Иначе он просто не стал бы писать ничего.
— Мне показалось странным, что вы нигде не упомянули русских специалистов по музыке Рахманинова. Вы когда-нибудь общались с нашими музыковедами?
— Не особо. Главным образом, потому, что мой русский совсем плох. Я могу кое-что прочитать, знаю кое-какие стихи, но устно не смогу обсудить их. С этим нужно что-то делать.
Мне доводилось работать над некоторыми серьезными материалами, но у меня никогда не возникало постоянного общения с русскими парнями, разве что пару раз. И у меня такая же проблема с венгерским языком.
— Предстоят ли нам ещё открытия в рахманиновских публикациях?
— В принципе, мы знаем всё. Но есть пара вопросов. Незаконченная опера «Монна Ванна», которая существует в виде одного акта вокальной партитуры. Рукопись находится в Вашингтоне. Но получить её нельзя, потому что, видите ли, они готовят коллекционное издание.
Всё это тянется слишком медленно. А пока они делают это, никому не разрешается даже посмотреть на рукопись, что очень раздражает всех ученых. Некоторые из нас так наивны, всё ждут… Много лет назад в Библиотеке Конгресса манускрипты разрешили фотографировать, но пользоваться фотокопиями неудобно.
Ещё существует ранний эскиз фортепианного концерта до-минор, который не имеет ничего общего с концертом № 2. Вот что я хотел бы увидеть, и я знаю, что этот эскиз в Москве, но я не нашел никого, кто помог бы мне получить доступ к нему.
Единственное, что не найдено, — это аранжировка Рахманиновым симфонии Чайковского «Манфред» для фортепианного дуэта, сделанная им, когда он был подростком. Я удивляюсь, зачем ему это понадобилось, ведь Чайковский сам сделал это и даже опубликовал.
Такое же недоумение вызывает у меня ещё одно его переложение для 4-х рук — балета «Спящая красавица» Чайковского. Рахманинову тогда было 16 лет. На Чайковского его работа не произвела особого впечатления, тем более что ему пришлось внести много корректив. Правда, в конце концов, дуэт все-таки напечатали. А вот у меня его до сих пор нет, и я не знаю, где его найти.
— Теперь мы переходим непосредственно к Листу. Благодаря вам состоялось около 300 премьер его неизвестных произведений. Не могли бы вы рассказать, как осуществлялись поиски рукописей? Были ли у вас помощники для работы в архивах? Какие находки вызывают вашу особенную гордость?
— Тех, кто помогал мне, когда я собирал свою листовскую «коллекцию», было много. Подчас совсем незнакомые люди спрашивали у меня: «Вам известно вот это редкое издание? Вы слышали об этой рукописи?» И я следовал туда, куда они указывали, и находил то, что искал. Но в принципе я и сам умею пользоваться библиотеками и архивами, где хранится большая часть его неоткрытых рукописей. Я посещал их и работал в них самостоятельно.
Наиболее ценные манускрипты Листа находятся в Веймаре, этот архив самый большой на сегодняшний день. Но и в Библиотеке Конгресса в Вашингтоне есть довольно большое собрание его рукописей. И ещё одна довольно большая коллекция — в Британской библиотеке в Лондоне, вот там и хранится рукопись оратории «Христос», как мы уже говорили.
Я потратил уйму времени, изучая все это, но зато нашёл дополнительные версии различных аранжировок, которые раньше были либо неправильно каталогизированы, либо пребывали в неправильном месте. Например, в Веймаре нашлась большая фантазия на испанские темы под названием «Romancero Espagnol», которая в каталоге была указана как подборка эскизов к Испанской рапсодии. Там есть кое-какие музыкальные пересечения, но в основном музыка совершенно другая. А это большая пьеса на 30 страниц, про которую известно, что Лист играл её в 1844 году.
— Случались ли с вами на протяжении поисков какие-нибудь таинственные истории?
— Иногда. Я был совершенно счастлив, когда впервые взглянул на оригинал сонаты «По прочтении Данте». И вдруг там обнаружилась лишняя страница, которую Лист приклеил поверх другой страницы, видимо, чтобы ещё что-то на ней написать. Библиотека помогла отпарить ее, чтобы можно было увидеть, что там под ней.
Но на обратной стороне этой приклеенной страницы оказался сюрприз, который привёл меня и моих коллег к окончанию поисков полного варианта одной из версий произведения, которую мы не могли собрать воедино, потому что она вся состояла из разных корректур, которые у нас были маркированы как корректуры A, B, C, D, E, F. Все они находятся в Вашингтоне. Чтобы получить окончательный вариант, нужно было соединить первое издание плюс вот эту корректуру из Вашингтона и ту самую обратную сторону приклеенного листа бумаги. Это было очень весело.
— Вероятно, по свету ходят ещё не обнаруженные манускрипты сочинений Листа?
— Пару пьес Листа я никак не могу найти, хотя знаю, что он их написал. Это транскрипции увертюр Бетховена «Кориолан» и «Эгмонт». Последнюю он дал сыграть одному из своих учеников, а тот исчез вместе с рукописью, и с тех пор её никто не видел. И есть большая рукопись «Фантазии», которая была продана на аукционе в Лондоне в 1987 году. Меня попросили помочь им идентифицировать её, и мне удалось подержать её в руках. Но никто не знает, где она теперь, потому что она была куплена анонимно – кстати, за немалые деньги.
Если бы сегодня эта рукопись вдруг всплыла на рынке, я уверен, она стоила бы не менее четверти миллиона фунтов. Это его первая большая «Фантазия», написанная им в 18 лет. У кого-то она есть в частной коллекции, но нам недоступна. Жаль. Подобные горе-коллекционеры способны купить картину и держать её в сумке. Ненавижу я таких людей.
— Произведения Листа, которые вы вчера играли на концерте, нам известны в основном в версии для одного инструмента. А где вы взяли вариант для двух?
— Лист сам сделал эти аранжировки и опубликовал их. У меня русская партитура, опубликованное издание Якова Рубинштейна. Там и «Норма», и «Дон Жуан», но у меня также есть первое издание «Дон Жуана» в версии для двух фортепиано.
Что касается «Гексамерона», то у Листа было два варианта пьесы для двух роялей. Тот, который мы исполнили в Москве, никогда не был опубликован. Рукопись этого сочинения находится в Веймаре. И я собственноручно набрал текст на компьютере, поскольку оригинал слишком «грязный».
Есть более поздняя версия, которая была опубликована в России, видимо, в 1870-х годах. Я, честно говоря, не знаю, почему она появилась в России, хотя должна была сначала появиться во Франции. Во всяком случае, это тоже было издание Рубинштейна.
Я думаю, что люди и не подозревают, как много музыки Лист аранжировал для двух роялей и дуэтов. Но оригинальная музыка тут попадается редко. Сходу назову лишь Фантазию на тему «Песни без слов» Мендельсона, которую он изначально написал для двух фортепиано. Но, как правило, для двух фортепиано он обрабатывал какие-нибудь свои уже известные темы.
При этом Лист никогда в точности не повторял себя, а писал что-то другое. То есть в опусах для двух фортепиано есть много фрагментов, которых нет в сольных версиях того же произведения. Например, дуэтная версия Венгерских рапсодий сильно отличается от сольных пьес. Вот, кстати, тоже повод изучить всё это.
— Очень важное произведение для нас, русских, – фантазия Листа на две темы из опер Моцарта «Свадьба Фигаро» и «Дон Жуан»: когда-то с ним прославился наш великий пианист Эмиль Гилельс. Заслуга завершения этого произведения после Листа принадлежит Бузони. Но, готовясь к интервью, я вдруг обнаружила, что ваше исполнение звучит около 20 минут, тогда как у других примерно 13-15 минут. Вы сами дописали его? Расскажите о своём варианте. Он издан?
— Мне не нужно было ничего дописывать, так как Лист весь этот кусок сочинил сам.
Первое издание этого произведения действительно осуществил Бузони в 1912 году. Он убрал все упоминания о «Дон Жуане» и назвал эту пьесу просто «Фантазией Фигаро». И именно так играл Гилельс, да и все её так играли в течение многих лет. Но затем я увидел рукопись, а в ней всё-таки есть страницы, которые объединяют темы «Фигаро» и «Дон Жуана» вместе. Бузони вычеркнул их, а я вернул их на место.
Это сильно увеличило пьесу. Но мне казалось, что очень важно было поступить именно так. Это опубликовано в «Editio Musica Budapest». Я не в курсе, доступно ли это издание в России и знают ли здесь об этом вообще.
— Доводилось ли вам исполнять за один вечер цикл «Годы странствий» Листа?
— Нет, я не играл, это очень долго. И потом слишком уж печальны большинство пьес из 3-го тома, вряд ли следует составлять из них большую программу. Я несколько раз играл «Годы странствий» в Лондоне, но это происходило в трёх концертах. Вы знаете, что 1-й том занимает почти 50 минут, 2-й — чуть меньше 50, а 3-й — около 40 минут?
Кстати, вот сейчас я как раз редактирую это произведение для 4-х-томного издания. Первые 2 тома уже вышли, а 3-й – это следующий этап.
Самый длинный мой листовский концерт, который я когда-либо сыграл, прошёл однажды в Швеции и включал 19 венгерских рапсодий. Это более 2-х часов музыки, и это почти убило меня. (Смеётся.) Я пытаюсь сейчас вспомнить, кого я знаю, кто сыграл бы все три тома «Годов странствий» за один вечер, но не могу.
— У нас только что сделал это, причем два раза за полгода, молодой пианист Юрий Фаворин. В 2014 году вы были членом жюри конкурса Листа в Утрехте, в котором он участвовал. Его листовский репертуар огромен, в России у него уже прочный статус листианца.
— Все три тома?! Вот это молодец! Это прекрасно! Я счастлив, что люди делают это!
Да, я помню его! Но с тех пор я его не видел. Когда вы член жюри, вы не должны общаться с участниками, пока конкурс не завершён. На этом конкурсе я уже 5 раз работал в жюри и в марте собираюсь поехать туда снова. Сколько ему сейчас лет? Должно быть, под тридцать, не так ли?
— Ему 32.
— Да, так и есть. Ну, я уже староват для того, чтобы соревноваться. Да это и вообще глупо. В любом случае, пожалуйста, передайте ему мои добрые пожелания, если будете говорить с ним.
— Благодаря вам в правильной тональности теперь записан 1-й концерт Паганини. Был в ре мажоре, а теперь в ми бемоль мажоре. Наверное, это целая революция для скрипачей?
— Я часто езжу в Италию, где довольно хорошо известен как учёный. И меня попросили сделать кое-какую работу для итальянского культурного фонда.
Я подготовил для них издание Первого скрипичного концерта Паганини, которое теперь в точности соответствует замыслу композитора: то есть с оркестром, играющим произведение в ми-бемоль мажоре, и скрипкой, исполняющей его на полтона выше. Дело в том, что играть в тональности ми-бемоль мажор на скрипке невозможно.
Паганини играл свой концерт в ре мажоре, но настраивал скрипку на полтона выше. Постепенно все стали играть концерт в D – и солисты, и оркестры, но скрипку в ми-бемоль мажор уже не перестраивали. Поэтому когда мы обычно слышим этот концерт, он не имеет никакого отношения к Паганини.
Я подготовил для них оркестровку в ми-бемоль мажоре, как это и было изначально. Кроме того, я сделал 5-й концерт, где большая часть оркестровки вообще отсутствует, и я должен был создать её. А у Беллини я корректировал вокальную партитуру оперы «Пуритане», и ещё нужно было всю оперу переложить для фортепиано. Многовато у меня там было работы.
— Мистер Ховард, а вы впервые приехали сейчас в Россию?
— Я впервые даю концерт в России, но я был здесь несколько лет назад, проводил мастер-классы в Московской консерватории. Это был единственный раз, когда я сюда приезжал. Они не могут приглашать меня очень часто для выступлений. Жаль, поскольку я играю достаточно интересный русский репертуар, который даже многие ваши пианисты не играют.
Какой большой разговор, и как много удовольствия! Всё-таки надеюсь, меня пригласят когда-нибудь ещё, и мы увидимся снова.
Ольга Юсова
Опубликовано в журнале «PianoФорум», №4, 2019 год