В эти дни в Варшаве проходит XIX Международный конкурс пианистов имени Шопена. ClassicalMusicNews.ru обратились к известному пианисту Борису Блоху с просьбой прокомментировать до сих пор услышанное.
«Коль музыка поэзии близка
И как с сестрою с ней соединима,
Любовь меж ними будет велика…»
(Из сонета «Влюблённый паломник», сборник стихотворений, изданный не позднее 1599 года, приписываемый Уильяму Шекспиру)
В ознаменование 150-летия со дня рождения Фредерика Шопена в 1960 и в связи с участием в работе жюри VI международного конкурса имени Шопена, в статье «Поэт фортепиано» наш любимый и незабвенный Генрих Густавович Нейгауз писал:
«Если правда, что сердцевина всякого искусства есть поэзия, а эту мысль вряд ли можно оспаривать, то в истории искусства найдется немного гениальных людей, которые воплощали бы ее в своем творчестве столь полно и совершенно, как Шопен…
Каждая нота, каждая фраза дышит поэзией, каждое произведение передает с предельной ясностью и силой целостный поэтический образ».
Я думаю, искусство Нейгауза-пианиста вдохновило Бориса Пастернака на создание таких стихотворений, как “Музыка”, “Окно, пюпитр, и, как овраги эхом…”. Одному из нейгаузовских концертов (летом 1930 года в Киеве) мы обязаны появлением знаменитой баллады «Дрожат гаражи автобазы», где есть такие строки:
«…в шаров молочный ореол
Шопена траурная фраза
вплывает как больной орел»…
В истории музыкальной культуры имя Шопена обычно связывают с романтизмом. Однако по совершенству формы, гармонии и красоте его творения приближаются к тому всеобщему классическому идеалу в искусстве, у истоков которого стоят древние греки, а на вершине царит светлый дух Моцарта.
Шуман первый сказал:
«Если бы сейчас жил Моцарт, он писал бы концерты Шопена»
и
«Шопен — романтик, начертавший имя Моцарта на своем знамени».
Главным средством выражения, языком, которым у Шопена изложено всё, что он хотел сказать, была его мелодия, наиболее неподдельная и могущественная из всех, какие мы знаем. Ее силу испытал на себе и сам Шопен. Особенно ярким примером служит тема его третьего, E-dur-ного этюда из 10-го опуса. Однажды, когда один из его учеников играл этот этюд, Шопен поднял кверху сжатые руки и воскликнул: «О, моя родина!»
Такой личностный и эмоциональный отклик подчеркивает автобиографический характер его творчества. И именно этот аспект позволил миллионам людей найти отражение своей собственной биографии в музыке Шопена и отчасти объясняет её огромную популярность во всем мире.
Пожалуй, лично мне Шопен дороже всех остальных авторов. В его музыке я нахожу и спасение от той действительности, которая нас окружает сегодня.
Через два года, в 2027 исполняется 100 лет конкурсу Шопена в Варшаве. Этот конкурс всегда был и остается самым влиятельным, самым престижным, самым медийным и, пожалуй, самым любимым конкурсом пианистов во всем мире. Наверняка, роль в этом играла и, надеюсь, все еще играет любовь людей к музыке Шопена.
В этом году проходит ХIХ конкурс, и проходит он в очень напряженной обстановке: война в Европе и безудержная военизация некоторых стран Евросоюза, особенно Германии, стран Балтии, (наших бывших союзных республик!) и Польши. Это же надо додуматься, из 642 заявок на участие в конкурсе в 2025 допустить только двух россиян, и, более того, обязавши их выступать под так называемым «нейтральным флагом»!
Одного из них, талантливого Андрея Зенина из Сочи, не допустили ко второму туру. Я слушал его выступление в прямой трансляции. Оно было неровным, Андрей допускал пианистические оплошности, менее всего мне у него понравилась Первая баллада. Однако его 22-й этюд был самый яркий и самый наполненный, а исполнялся он на первом туре бесчисленное количество раз. Так же хорошо Зенин исполнял Вальс ля-бемоль мажор соч.34/1: свободно по движению, с мягким и наполненным звучанием аккордов в главной теме; и совершенно замечательно он сыграл медленный до-диез минорный Этюд соч.25/7, который разрешалось играть как альтернативу к обязательному ноктюрну.
Я не совсем понимаю, почему на этом туре из двадцати виртуозных этюдов можно было играть только пять, из девятнадцати вальсов — только три, из двадцати ноктюрнов играть разрешалось только десять. Лучше обстояло дело на втором туре с Полонезами. Практически разрешены все основные полонезы начиная с соч. 22 (Andante spianato и Большой блестящий полонез), оба полонеза соч. 26 ( к сожалению, насколько мне известно, их почти никто не исполнял), два больших полонеза из позднего периода творчества: фа-диез минор соч.44 и ля-бемоль мажор, соч.53 так называемый «героический». Главное же достижение Шопена в этом жанре, «Полонез-фантазия» соч.61, будет исполняться всеми финалистами в обязательном порядке перед исполнением одного из фортепианных концертов. Очевидно, оркестр в это время будет находиться на сцене.
Комментировать игру по первому туру почти невозможно. Его слушать было порой невыносимо, так как трудно было отличить почти сотню китайских фамилий от их игры. Поэтому я отказался от мысли слушать всех участников первого тура.
Первое , что бросалось в уши — совершенное неумение играть шопеновсеие вальсы. Вспоминаю речь Беллы Давидович на открытом совете фортепианного факультета Московской консерватории в 1970-71 , на которое были приглашены и мы, студенты. Она тогда посетовала, что студенты практически перестали играть Вальсы Шопена и предупредила, что они, однако, могут войти в программы следующих шопеновских конкурсов. Мне тогда её слова показались слишком узкими, я подумал, что Вальсы Шопена нужно уметь играть независимо от участия в этих конкурсах.
Но сейчас, по прошествии стольких лет, я бы хотел, чтобы её слова услышали молодые пианисты и их педагоги во всех консерваториях мира, не только в московской. Из тех пианистов, кого я услышал по трансляции, Вальс Шопена лучше всех сыграли уже упомянутый мной Андрей Зенин (соч.34/1) и поляк Петр Павлак (соч.18).
Далее, слушая многих участников, я услышал настоящую пианистическую школу лишь когда к роялю прикоснулся выпускник Московской консерватории Филипп Лынов. Увы, и эта школа стала быстро исчезать, великая Московская школа, созданная благодаря непрерывной работе Игумнова, Гольденвейзера, Нейгауза, Зака, Мильштейна, Флиера, Оборина, Фейнберга, Гинзбурга, Гилельса. Эта школа пережила Октябрьскую революцию и Вторую Мировую войну, но может не пережить изгнание многих из тех ее выпускников, кого жизнь разбросала по миру.
Возвращаясь к программе первого тура, я стал понимать, почему в нем даны жесткие рамки: один этюд, один ноктюрн, один вальс и одна баллада ( или Фантазия фа минор или Баркарола). 642 заявленных пианиста должны были пройти два сложнейших отбора. Из них, допущенных к первому туру становилось 85, то есть эти 85 участников выступают в октябре в Варшаве практически как в третьем туре. Это хорошая традиция (и хорошо, что ее уважают!) — дать возможность варшавской публике слушать на первом туре такое немалое количество участников, этот тур продолжался полных пять дней.
Ну а первый тур, как и на многих конкурсах, всегда неровен, и в этот раз в Варшаве подавляющее большинство участников были похожи один на другого как две капли воды, все звучало уныло однообразно и угнетающе скучно. Доля вины в этом, конечно, лежит на программных требованиях: нужно уложиться в установленные для каждого кандидата 25 минут, и эти требования должны неукоснительно выполняться.
Но всё время думая об этом, я понял, как нужно использовать заданные жанры шопеновского репертуара в эти жесткие 25 минут, и как бы я посоветовал поступить своим студентам, если бы я готовил кого-нибудь из них к этому XIX конкурсу. А именно: выстроить своего рода четырехчастный цикл, с Балладой (соответственно Баркаролой или Фантазией) как первой частью (так называемый Kopfsatz), затем Ноктюрн в качестве медленной второй части, Этюд как третья часть, вроде скерцо, и Вальс как финал. Очень важно учесть тональную связь, и если она этого требует, менять местами ноктюрн с этюдом. Другие варианты возможны, но они должны скорее подтверждать правила…
Откровением для меня на первом туре стало исполнение грузинским пианистом Давидом Хрикули экспозиции до минорного ноктюрна соч 48/1. Этот ноктюрн как и 22й и 23й этюды исполнялся бесчисленное количество раз, но только Хрикули его сыграл так, что заставил меня слушать как если бы я это сочинение слышал впервые.
Его второй тур я уже пропустить не мог, и моё предчувствие, как поет князь Елецкий в «Пиковой даме», меня не обмануло. И фа-диез минорный Полонез, и 24 Прелюдии, соч.28, и сегодняшнее его выступление на третьем полуфинальном туре с Мазурками, соч. 56, Второй сонатой, Экспромтом соч.51, Вальсом, соч.42 и Четвертым скерцо было выше всех похвал.
Я обожаю все мазурки Шопена, но эти Три мазурки соч.56 стали для меня сегодня самыми любимыми. Любопытно, что на первом туре многие играли этот «Большой» Вальс ля -бемоль мажор соч 42 и, как я уже писал выше, почти все его играли одинаково, и одинаково нехорошо. Хрикули удалось его как бы заново раскрыть, снять с него нависшую паутину. Как неожиданно остро зазвучали у него первые доли на басах в рефрене, как замечательно использовал он педаль когда эти басы формируют органный пункт в коде!
У Хрикули счастливо сочетаются огромный музыкальный талант, пианистическая законченность и шопеновский дух! Вот, например, у польского пианиста Петра Павлака намерения часто очень хорошие, но, увы, они не совпадают с пианистическим мастерством, необходимым для реализации этих намерений.
Очень сильное впечатление оставил Кевин Чен из Канады. Я слушал его выступление на втором туре, где в числе прочего исполнялись Двенадцать этюдов Шопена, соч.10. Его виртуозное совершенство, легкость в преодолении самых замысловатых препятствий не может не впечатлить. Однако художественное послание в его игре еще не находится на столь же высоком уровне.
Очень впечатлило сегодня выступление на третьем туре Шиори Кувахары из Японии. ( Мазурки, соч.33, 3е Скерцо, си минорная соната). Ее игра убеждала как своей законченностью в отделках деталей, так и серьезностью концепций.
Не могу не назвать еще и Наталию Мильштейн, внучку одного из самых выдающихся профессоров Московской консерватории советского периода Якова Исааковича Мильштейна. Наталья играла на первом и втором туре, играла хорошо, но настоящей творческой индивидуальности в ее игре я не почувствовал.
В целом, решение жюри нельзя опровергнуть, поле игры расчистилось и, пожалуй, уже со второго тура на конкурсе воцарился высокий профессиональный уровень. Хотя настоящий шопенист для меня пока один, Давид Хрикули. И это хорошо: бывает, Конкурс Шопена заканчивается, а ни одного из победителей шопенистом назвать нельзя.
Ну и напоследок.
Если напомнить организаторам этого великого конкурса, чем он обязан России, то нужно начинать с самого начала — с создания конкурса. Его основатель, Ежи Журавлев, родился в 1887 г. в Ростове-на-Дону, его отец был русский, мать — полька.
Первым победителем конкурса в 1927 г. стал только что окончивший Московскую консерваторию у К. Н. Игумнова молодой Лев Оборин, 4-ю премию получил уникальный пианист, ученик А. Б. Гольденвейзера Григорий Гинзбург, а в числе дипломантов фигурировал не кто иной как Дмитрий Шостакович!
В следующих конкурсах (1932,1937) тоже побеждали российские соответственно советские пианисты, в 1932 Александр Юнинский (родившийся в 1910 в Киеве ), в 1937 — Яков Зак (1-я премия) и Роза Тамаркина (2-я премия).
После войны, прервавшей нормальное течение конкурса, в 1949 году совместно с полькой Черны-Стефаньской первую премию завоевала Белла Давидович, в 1955 сенсационным открытием конкурса стало выступление 18-летнего Владимира Ашкенази, которому, правда, досталась лишь 2-я премия.
Хочется напомнить польским учредителям конкурса, какие гениальные традиции в исполнении и педагогике Шопена еще в XIX и затем в ХХ веке создавали рожденные в России Антон Рубинштейн, Милий Балакирев, Сергей Рахманинов, Владимир Горовиц, Генрих Нейгауз, Константин Игумнов, Яков Флиер, Никита Магалов и многие другие.
И еще немного истории. Для участие в работе жюри 3-го конкурса в 1937 из СССР был приглашен Генрих Густавович Нейгауз, кстати, свободно говоривший по-польски, его мать была полькой, а его кузен — великий польский композитор Кароль Шимановский. Об этом конкурсе он написал подробную статью, много раз публиковавшуюся, в том числе в книге «Генрих Нейгауз», напечатанную издательством «Советский композитор» в 1975 году. Очень интересны многие наблюдения, изложенные им в этой статье, а также простые факты.
Оказывается, уже в 1937 желающих принять участие в конкурсе оказалось 125(!) человек, среди них 10 французов, 25 поляков, 8 итальянцев, по 4 из СССР и Венгрии, по двое из Германии и из Японии, один англичанин. Хоть и трудно на основании их выступлений делать выводы о национальных школах, тем не менее, Нейгауз констатирует, что, например, французам свойственна суховатость, некоторые приемы их игры трафаретны, что им не хватает проникновения и простоты, венграм присуща излишняя импровизационнасть, приводящая к отсебятине, недостатки польской школы выражались постоянными отступлениями от текста, итальянской школе не хватало элементарного профессионализма, игра лучших из них находилась на уровне примерно первого курса наших провинциальных музучилищ.
Благодаря японкам, на выступлениях которых всегда было много народу; очевидно, пишет Генрих Густавович, проявился интерес к «экзотике»: до тех пор участие в международных конкурсах японцев было редким явлением. Сегодня мы видим диаметрально противоположную картину: европейцев на нынешнем конкурсе Шопена единицы.
Нейгаузу удалось уловить некоторые черты японской школы, хотя одна из представительниц этой страны училась под руководством Лазаря Леви в Париже, а именно: ловкость, точность, большую оживленность. Эти качества имели порой нежелательный результат, так, например, у одной из них ноктюрн Шопена показался пьесой …Майкапара. Но самое главное, даже у более сильной пианистки чувствовалось полное отсутствие настоящего проникновения в музыку Шопена, между ней и творчеством гениального композитора стояла какая-то стена.
Трудно судить о немецкой школе по двум представителям, а по английской по одному, и тем не менее, Нейгауз подчеркнул манерность и изнеженность у одной из немок и некоторый холодок у англичанина.
Мне, например, очень импонирует тот факт, что Вильгельм Бакгауз после исполнения Розы Тамаркиной Фантазии фа минор крикнул Нейгаузу через стол: «Это прекрасно», а Лазарь Леви, после выступления Зака так разволновался, как волнуется настоящий музыкант, когда слышит большое дарование.
Сегодня такие выражения эмоций у членов жюри запрещены, их за это могут лишить работы. И если без политики сегодня проведение даже музыкальных конкурсов стало невозможно, то тогда вынужден добавить, что из недавних заявлений бывшего немецкого канцлера Ангелы Меркель стало известно, что именно Польша и Балтийские страны сыграли неблаговидную роль в том, что Евросоюзу не удалось устранить причины военного вторжения войск РФ в Украину, и Меркель, уйдя с поста Федерального канцлера, уже не могла на них повлиять.
А слушая агрессивные речи и наблюдая истеричные выходки эстонки Каллас (это же надо, иметь такую фамилию и так антиевропейски себя вести), хочется напомнить слова умнейшего американского экономиста и политолога, имеющего свою публицистическую колонку в газете «New York Times», Джеффри Сакса:
«негоже соседям вести себя не по-соседски».
При этом нужно помнить, что такое враждебное поведение к своим соседям исходит не из желания большинства населения балтийских стран, а их беснующихся политиков. Насчет Польши, как я понимаю, существует давняя нелюбовь их народа к русским. Но не всегда «усмирение Польши» было делом России. Бывало и наоборот — когда поляки были сильнее, побеждали Русь, порабощали и пр. И наверняка их пушкины это всё тоже славили… Это я к тому, что у поляков по отношению к русским и к России уж точно не должно главенствовать чувство неполноценности или мщения.
Конкурс Шопена давно стал национальным польским достоянием, государственной институцией самого высокого уровня. На присуждении наград будет выступать Президент польской республики. И это хорошо! Но именно поэтому критиковать национальную институцию невозможно, если только сам Президент не захочет к ней прислушаться. Сейчас президентам, увы, не до этого. Но может быть когда-нибудь жизнь в Европе наладится? И может быть ему станет до этого?..
Борис Блох