На премьеру «Леди Макбет Мценского уезда» Д. Д. Шостаковича в МАМТе им.Станиславского и Немировича-Данченко 20 марта 2026 года я шла с особенным чувством. Все анонсы пресс-службы Театра акцентировали внимание на мировой премьере (в один день с Ленинградским МАЛЕГОТом) этой новаторской для 1934 года партитуры молодого, 32-летнего Шостаковича на той же сцене на Большой Дмитровке, дом 17 в Музыкальном театре им.Немировича-Данченко.
Той постановке, изначально имевшей успех, не суждено было остаться в театральной памяти поколений. В январе 1936 г. статья в «Правде» «Сумбур вместо музыки», заклеймила Шостаковича «формалистом», что было на грани «врага народа», и поставила на долгую паузу сценическую судьбу «Катерины Измайловой» — именно с таким заголовком была поставлена опера изначально.
Вернуться к своему выстраданному любимому творению Дмитрий Дмитриевич решился только в середине 1950-х, в пору «оттепели». Многое пришлось смягчить в тексте либретто, что-то добавить или убавить в музыкальном материале. Но опять именно здесь, в МАМТе, возродилась «Катерина Измайлова» во второй авторской редакции в январе 1963 года.
Уже увенчанный и признанный классик, но ещё полный сил и задора Дмитрий Дмитриевич принимал живое участие в репетициях. В удачные моменты шутил, мог рассказать анекдот, и вообще запомнился артистам как «удивительно милый и скромный человек». Близкий друг и почитатель композитора, Мстислав Ростропович, желая участвовать в премьере, попросил разрешения сесть на место концертмейстера виолончелей в оркестровую яму.
Та постановка Льва Михайлова и Геннадия Проваторова, в оформлении Иосифа Сумбаташвили, стала одной из визитных карточек Музыкального театра, просуществовав в репертуаре до середины 1980-х. За 20 лет были и яркие актёрские работы, и новые дирижёрские интерпретации (как возобновление 1972 года Дмитрием Китаенко), и рутинные спектакли, когда билеты на «Катерину» в московских театральных киосках давали «в нагрузку», а бельэтаж для малочисленной публики вообще не открывали.
Но был и подлинный фурор на весеннем оперном фестивале в 1975-м в Висбадене и Лозанне, аншлаги, крики «Браво» и овации от чуждых глазу советских артистов зрителей в смокингах и бриллиантах, изъяснявшихся при встречах на служебном входе с прелестным старорусским выговором первой волны эмиграции.
Примерно в 1981-82-м довелось и мне, тогда студентке Гнесинского училища, побывать на «Катерине Измайловой». Помню общее впечатление трагизма, но и сочной яркости оформления в сцене свадьбы, существования персонажей на грани добра и зла. Узнаваемый по отдельным фразам с голоса мамы, которая пела в хоровом ансамбле МАМТа с 1958 года, считавшийся «тяжёлым» для 16-летних Шостакович как сейчас говорят «зашёл» целиком и полностью.
К счастью, сохранилась грамзапись фирмы «Мелодия» 1964 года с премьерным составом певцов, с которым работал сам Шостакович. Элеонора Андреева — Катерина, Геннадий Ефимов — Сергей, Эдуард Булавин — Борис Тимофеевич. Именно этот вариант до сих пор слушают на лекциях по Истории музыки студенты Московской консерватории.
В общем, как ни назови — «Леди Макбет Мценского уезда» или «Катерина Измайлова», но у этой оперы Шостаковича с МАМТом связь особая. И значимость нынешней премьеры тоже.
Главным героем новой интерпретации истории про Леди Катерину Львовну назову оркестр Музыкального театра под руководством впервые приглашённого сюда маэстро Фёдора Леднёва. Разносторонний музыкант, специалист по старинной и современной музыке, имеющий личный сценический опыт вокальных выступлений, был корректен с солистами, чёток в ансамблях, но особенно хорош в оркестровых эпизодах-антрактах.
Знаменитая Пассакалия между двумя убийствами — свёкра и мужа, отца и сына Измайловых — стала для меня точкой катарсиса, восхитив мощью и глубиной звучания. То, что оркестровая яма поднялась на этом фрагменте почти вровень со сценой, придало особую значимость моменту. Посадив медно-духовую «банду» в две противоположные ложи на авансцене (директорскую и правительственную), поднимая бравых духовиков на форте-фортиссимо, подчёркивая сверканием меди натуралистичное именно в музыке совокупление Катерины и Сергея или пьяный разгул свадебных гостей, постановщики добавляли сарказма и …панорамной акустики!
Не стану перечислять по программке фамилии 12 солирующих инструментов оркестра. Всем музыкантам благодарность за интонационную чистоту.В целом темпоритм произведения показался переменчивым. То словно замедленным, то резко динамичным.
А началось при раскрытии занавеса без музыки. Скрипит негромко механизм транспортёра, падают мешки с мукой, равнодушно следит за монотонной работой похожая на сельскую учительницу – народоволку строгая и стройная девушка в белой блузке, обнимающая подушку, титульная героиня, купчиха Катерина Львовна Измайлова. Скука её одолевает! Как не вспомнить: «у всех проблем одно начало, сидела женщина, скучала…».
Как не похожа эта «хорошая девочка Катя» на привычную по кинофильму с Галиной Вишневской стервозную цыганистую Катерину или огневую с сумасшедшинкой почти меццо Лидию Захаренко из той «Катерины Измайловой» Льва Михайлова! У Елены Гусевой сопрано лирико-спинто. Спела она всё качественно, пропуская сквозь себя, образ раскрыла интересно, от скучающей барышни до надломленной собственными грехами внезапно повзрослевшей женщины. Финальная ария про Чёрное озеро получилась пронзительной по нюансам. А то, что начальные фразы Катерина спела прячась под «сурдинку» из задранного на голову при падении верхнего платья, придало тембрального разнообразия.
Артистка Гусева выложилась полностью. Ей мои искренние поздравления. А вот к режиссёрскому кастингу вопрос. Ведь есть в труппе МАМТа настоящие драмсопрано, соответсвующие фактурой и градусом заложенных в голосе страстей русской Леди Макбет.
То же можно сказать и про исполнителя роли Сергея, Нажмиддина Мавлянова. Партия Сергея, небольшая по хронометражу, но местами опасно тесситурная, была вокально безупречна. Приятно удивило, как прорезался металл в сладко-белькантовом теноре Мавлянова. И прямо по тексту Николая Лескова у Сергея чёрные кудри (свои!) и красивое лицо. Но вот «девичура окаянного», как описывает его кухарка Аксинья, душевная такая у Ксении Муслановой, не получилось у артиста Мавлянова. Его природная интеллигентность превалировала над задуманным либреттистами голодным «альфа-самцом» в достаточно сдержанно поставленной постельной сцене с Катериной.
Умилила узнаваемая по деревенским летним каникулам «бабушкина» кровать с металлическими шишечками, которую возят на колёсиках по сцене то работники, то сам Сергей, то Катерина. Сам момент прелюбодейства — в подполье, куда спускаются оба. И там же позже «кончает» вернувшегося мужа и хозяина Сергей. Убедительно выглядел у Мавлянова стопор Сергея после удушения Зиновия Борисовича, испуг перед полицией и злоба к виноватой в его каторге Катерине в финале.
По попаданию и перевоплощению в образ на первое место поставлю Дмитрия Ульянова. Многое у его Бориса Тимофеевича сделано богатой вокальной палитрой. Полнозвучный центральный бас с глубокими низами, не боящийся здесь резко характерных интонаций и даже говорка, с выпуклой подачей текста. Жестокий домостроевский тиран, хозяин, что «зол и лют, словно крокодилица» -так поют работники -чуть ли не впервые вызвал симпатию, когда вспоминал удалую молодость, скорбел об отсутствии наследника фамилии. Вожделея Катерину, сочувствовал её холодной постели. А как правдиво умирал от крысиного яда старик Измайлов! Так дышал, так дышал тяжко и страшно…
Его сын и муж Катерины — Зиновий Борисович, что в повести взял молодую бедную девушку, овдовев после 20 лет бесплодного брака, то есть 50-летний пожилой по тем временам человек, как чаще случается в опере Шостаковича, молодой, но слабый во всех смыслах мужчина. В исполнении Дмитрия Никанорова он получился даже трогательным. И тенор такой свежий, почти мальчишеский. Забавной вышла сцена, когда Задрипанный мужичонка, мастер характерных ролей Валерий Микицкий, вместо вина обнаружил в подполе «провонявшего» Зиновия, чей труп с чёрными подглазьями встаёт и наливает Мужичонке водки, здесь же возникает с выбеленным лицом призрак Бориса Тимофеевича, и так они складно в обнимку «соображают на троих»!
Неожиданным открытием стал Квартальный в исполнении Евгения Качуровского. Ещё и выход у него эффектный — из левой двери зала, куплеты про «Создан полицейский был во время оно, даже у египтян были фараоны!» поются перед барьером оркестровой ямы, в центре, со спины дирижёра. Прямой контакт -заигрывание со зрителями. И какой остро-актуальный текст на весёленький мотив а ля мазурка! Исторически точный «николаевский» полицейский мундир всего лишь маскировка. Но баритон Качуровского так звучен, бархатист, его подача текста нетривиальна, сам Квартальный высок, статен, чертовски обаятелен и привлекателен до когнитивного диссонанса — ну нельзя же полицаю быть таким душкой!
Там же, в полицейском участке, появляется персонаж, чаще называемый Нигилист. Полицейские спели «социалиста привели» (попробовали бы в советской постановке ругаться этим словом!), а в программке — Учитель. Тенор Михаил Басенко явил вечный образ «маленького человека», зашуганного системой «винтика». Принесённый тоже «для разборки» в участок большой портрет молодого Шостаковича добавил сцене «соли и перца».
Колоритным получился у баса Максима Осокина Священник, отплясывающий перед панихидой Бориса Тимофеевича и лихо величающий супругов Катерину и Сергея на их шутовской свадьбе. Кстати, про нелепость свадьбы поняла, прочитав взрослой повесть Лескова. Цитата:
«В Российской империи безвестно отсутствующим считалось лицо, о котором не было вестей в течение 10 лет».
Так что до венчания Катерине и Сергею ой-ой, как долго! В повести любовники становятся преступниками, когда случайный прохожий видит в окошко Катерину с подушкой на голове мальчика – дальнего племянника мужа, потенциального наследника. (Не отсюда ли подушка в руках у нашей Леди Макбет с самого начала?) И это прекрасно помнили либреттисты Шостаковича и современники премьеры 1934 года. Потому и сцена купеческой свадьбы, сюжетная кульминация, пронизана иронией и словно «понарошку».
Финал. Каторжане на этапе. Впервые увидела такую юную Сонетку (у Лескова ей всего 16, но уже «из заведения») Маргарита Глазунова выразительно спела сочным высоким меццо-сопрано несколько броских фраз и про чулки, и про «катерину-дуру», и т.д. Актёрски — сама естественность! Испорченная девчонка-манипуляторша. Хорошенькая, по-звериному грациозная и, главная её приманка для Сергея, всегда на позитиве, на контрасте с ноющей «купчихой»
Яркой кометой выскочила Каторжница — Наталья Мурадымова. И, увы, блёкло, с зажатыми верхами и формальным подходом к словам прозвучал Старый каторжник — Максим Орлов. Песня: «Снова и снова шагать, мерно звеня кандалами», дань ставшими фольклором «Вы жертвою пали» и целому жанру «арестантских песен», традиционно исполняется или глубокими «дьяконскими» басами-первачами, или возрастными, умудрёнными опытом артистами.
Мне повезло в юности в Старом каторжнике услышать одно из последних выступлений Мастера, Народного артиста Георгия Даниловича Дударева, ветерана МАМТа, служившего Театру с 1947 года. Такая была «связь времён и поколений нить»! Справедливости ради, сейчас на Большой Дмитровке старшее поколение певцов-солистов вообще отсутствует.
Зато присутствует отличный хор, руководимый Станиславом Лыковым, в разы превосходящий коллектив времён прежней постановки «Катерины Измайловой» если не качеством голосов, то музыкальным уровнем и культурой ансамбля. Завершающий оперу номер «Ой, ты путь, цепями вскопанный…» прозвучал строго и тепло, зацепив за живое.
Собственно о режиссёрском решении можно говорить совместно со сценографией. Александр Титель и Владимир Арефьев весь вечер обыгрывали перемещающиеся деревянные балки. Их несколько десятков, наверху закреплены тросами. Символов можно подобрать много и разных, от упорядоченного хаоса бытия, то держащих в плену скреп стремления героев к свободе.
В отдельные моменты узоры палочной геометрии смотрелись симпатично, в финале эти гигантские «противотанковые ежи» мирно улеглись на пол – уже все на каторге, какие там искания. На последних аккордах «стволы » восстали и выстроились ровными вертикальными рядами. Вот только закулисный инсайдер во мне буквально вопил: «Как там с техникой безопасности? Насколько надёжны крепления? Компьютерное управление, могущее дать сбой, или ручное?» Артисты действуют почти постоянно под передвижной конструкцией, с виду имеющей приличный вес. Может быть, замена на «дрова» из лучей или проекции, а Дамир Исмагилов, что отвечал за световое решения спектакля, это прекрасно умеет, не снизило бы графическое восприятие, но добавило комфорта для людей на сцене?
Как художник по костюмам Владимир Арефьев сбалансировал на грани историзма и вневременья. Поддёвки, жилетки, картузы работников и купцов Измайловых – поклон 19 веку, что у Лескова. Штофное бордовое, но длиной чуть ниже колена платье Катерины на свадьбе скорее из костюмерной «Кубанских казаков». Остроумно решено преображение свадебных гостей в каторжан. Мелькают сбрасываемые яркие женские шали в воздухе, остаётся тёмно-серое исподнее, и вот уже к этапу готовы.
Жаль, что столь любимый Александром Борисовичем Тителем символ воды не нашёл визуального отражения в финале. Поплескаться с умывальником и помыть ноги в тазике в начале –пожалуйста. А показать современными средствами ширь сибирской реки, где течение быстрое и обе, Катерина и Сонетка,тонут – обойдётесь! Соперницы падают в тот же подпол – люк с лестницей в полу. Включили воображение? Там теперь река!
Финальная точка, как вишенка на торте, подсоленная, не однозначная. Тихонько заранее ушедшие из лож духовики вышли на авансцену в арестантских шинелях, выстроились в шеренгу и складно издали последний аккорд. О как!
После такого опять появившийся на поклонах «виновник» — молодой Дмитрий Дмитриевич на портрете в руках у постановщиков — показался более чем уместен. Он бы скорее одобрил эту версию своей любимой «Леди Макбет Мценского уезда»
Татьяна Елагина