В Москве по оперной части бывает невыносимо скучно. Вот недавняя премьера «Садко» в Большом театре немного всколыхнула наши серые будни.
Но до следующей премьеры надо дожить, а их столичные театры обещают не раньше мая-июня. И вот тогда хорошим подспорьем становятся три оперные сцены Берлина, расположенного всего в двух часа лета от Москвы.
Оказавшись в Берлине в конце февраля, за три оперных вечера в Берлине я провел в театре в общей сложности четырнадцать с половиной часов. Главные оперные площадки столицы Германии точно соревновались в длительности постановок. Замечу при этом, что я не услышал ни одной оперы Вагнера.
В Staatsoper появилась новая постановка абсолютного шедевра Рихарда Штрауса и Гуго фон Гофмансталя «Кавалер розы», в которой авторы умудрились в этой рассказать историю времен Моцарта через вальсы эпохи Штрауса с гармониями века двадцатого. Уникальный случай!
В этой опере в единый клубок свились все нити венской жизни, которые сегодня уже выглядят анахронизмом, поэтому зачастую мало интересны для тех, кто, скажем, не понимает комичного венского диалекта, которую противопоставлен утяжеленный французскими выражениями язык знати.
Конечно, уже никто не помнит, что в дом невесты посылали свата с серебряной розой. Оттого часто и переводили на русский язык название этой оперы «Кавалер роз», хотя цветок было один и искусственный, хоть и источал аромат настоящего розового масла.
Мне всегда хочется сравнить эту оперу с выставкой знаменитых изделий Михаэля Тонета. Круженые спинки стульев, подсвеченные точечными светильника во мраке Музея прикладного искусства, являют нам таинственное кружево, у каждого стула или дивана есть имя и, очевидно, душа. Атмосфера оперы стала и музыкальным гимном венского модерна: угасание жизни на фоне цветочных орнаментов и восточной декоративности.
Как показывает постановка венского художника, дизайнера, шансонье Андре Хеллера, актуальность «Кавалера розы» сохраняется до сих пор не только на сцене, но и в жизни. Ведь фактически это «Вишневый сад»: уходит эпоха изысканных и уточенных аристократов с безупречным вкусом, им на смену идут люди сколотившие состояния, но так и не сообразившие, что к деньгам должны прилагаться вкус, манеры, образованность.
Рихард Штраус написал удивительную музыку, она прекрасная именно в своей протяженности, в Берлине с двумя антрактами идет почти 5 часов. В финале мы ощущаем что пока ничто не может уничтожить стиль и вкус настоящей венской жизни, пусть даже до начала мировой катастрофы останутся считанные годы. Есть идеал, ради которого стоит жить.
Новый спектакль Андре Хеллера как раз настоящий «Вишневый сад». В финале он оставляет абсолютно реалистичное ощущение надвигающейся катастрофы, в который победят вот эти самые нувориши. И когда в доме нувориша Фаниналя мы видим женщин, одетых в яркие наряды, точно они изучали инстаграм нынешних оперных звезд, мы прекрасно понимаем, что про нашествии безвкусицы в художественном пространстве и жизни такой опытный мастер, как Андре Хеллер, знает все. И это точно приговор и искусству, и жизни.
«Вишневый сад» продали, победили хамы из простонародья, которым нет дела до умирающего мира красоты и изящества. И в финале слабо верится, что молодые влюбленные Октавиан и Софи будут счастливы вместе.
Не могу сказать, что спектакль Хеллера получился выдающимся. Все же режиссерского опыта у него немного. Спектакль получается скорее декоративным, он привлекает внимание в первую очередь цветовыми решениями и узорчатым оформлением. Но главная идея в нем есть, да и по мелочам кое что он придумал.
Например, второй акт проходит в здании венского Сецессиона, где Густав Климт рисует Бетховенский фриз. Публике показывают ту его часть где Тифон рядом с Похотью и Несдержанностью противопоставлены Тоске, гложущей все человечество.
Вся эта концепция угасания здорово подчеркнута старческим дирижированием Зубина Меты. Его мы все знали как очень энергичного дирижера, но сегодня он с трудом выходит в яму, спотыкается, дирижирует сидя. Самое главное: божественные длинноты Штрауса превращаются в просто длинноты.
Вот уж точно уходящая натура, старый стиль венской школы, сметаемый ныне «дудамелями» от музыки, вечно спешащими на второй концерт день с зубочисткой в руках. Мета уже никуда не спешит, что имеет свои плюсы и минусы. И эта постановка «Кавалера розы», видимо, последний привет из эпохи Караяна и Кляйбера.
В этом спектакле много вполне достойных вокальных работ: Камилла Нюлунд (Маршальша), Мишель Лозье (Октавиан), Нади Сьерра (Софи). Но всем им не хватает немного до того, чтобы стать запоминающимися исполнителями этих партий.
Берлинский спектакль бенефис Гюнтера Гройсбёка в партии Окса. Вот тут такой актерский бурлеск, что ему можно простить какие-то провалы в нижнем регистре, партия для него низковата.
Пока Штаатсопер радуется полностью проданной постановкой «Кавалера розы», Дойче Опер берет на себя тяжелую миссию популяризатора, включая в репертуар заведомо непопулярные оперы. Залы не проданы полностью, театр продолжает уже несколько лет проект по возрождению опер Джакомо Мейербера, главного композитора большой французской оперы.
Участь Мейербера в 20 веке была незавидна в отличие от того же Вагнера. Он со своими длиннющими операми на французском языке не был популярен даже во Франции. Но сегодня, в Европе хорошо понимают: невозможно протянуть все время на «Травиате» и «Кармен».
Несколько лет назад я слышал здесь «Африканку» Мейербера, которой дирижировал главный приглашенный дирижер театра Энрике Маццола, а главный акцент делался на звездном теноре. Роберто Аланья, увы, не стал тогда идеальным исполнителем одной из забытых опер. Но планомерная работа всегда приводит и к появлению публики, которая интересуется новым, и созданию ансамбля певцов, способных понять эту стилистику, научиться распределить силы в спектаклях, которые идут от четырех с половиной до пяти часов.
Два вечера подряд в Дойче Опер, где я слушал на этот раз «Пророка» и «Гугенотов», я в первую очередь радовался тому, как много хороших певцов выросло за последние годы. И люди эти совсем неизвестны широкой публике, хотя это настоящий подвиг – выучить и спеть оперу Мейербера. А рейтпнги и соцсети нам подсовывают одних и тех же девушек, которым мы обязаны быть благодарными уже после «O mio babbino caro».
Когда отправляешь на оперы Мейербера, становится заранее страшно: кто же сегодня споет эти адские партии с ненормированным числом вокальных номеров, длинные, изнашивающие голоса, арии и ансамбли, в которых надо все время воевать с вереницей предельных нот. Важным было для меня то, что два вечера подряд на сцене было очень достойное пение, порой заставлявшее замирать от восторга.
Не могу сказать, что кто-то был идеален, но это и невозможно в предлагаемых обстоятельствах. Поэтому, даже если кто-то где-то не дотянул разок, он имел еще несколько возможностей реабилитировать и довести зал до экстаза еще одной арией, еще одним ансамблем.
«Пророком» дирижировал маэстро Маццола, а «Гугенотами» хорошо нам знакомый Александр Ведерников.
Итальянскому дирижеру лучше удался контакт с оркестром, он здесь не чужой все же. Да и музыка «Пророка» мне кажется более интересной, полной психологических оттенков. Во всяком случае так звучало у Маццолы.
«Гугеноты» – более трескучие, здесь композитор умудряется даже в любовных дуэтах быстро скатиться в милитаристский пафос борьбы за истинную веру. Энтузиазм героев, которые все время торопятся доложить, сообщить, не допустить, предотвратить, делает музыку бесконечно бравурной и однообразной. Мне показалось, что Ведерникову не всегда удавалось найти контакт с оркестром, а может времени было маловато для репетиций.
Еще сильно Ведерникову мешала постановка. Оба вечера на сцене царил эдакий режиссерский театр больших бюджетов, с колоссальными декорациями, балетным мимансом, оба вечера на сцене горел огонь. Увы, этот огонь быстро прогорал по правилам пожарной безопасности, еще быстрее прогорали режиссерские идеи и находки.
Оливье Пи решил даже подпустить в «Пророка» социальную тему, его спектакль напоминал о бунтах в парижских предместьях. Но дальше перевернутой и слегка горящей машины дело не пошло. Идея умерла, не дожив до конца.
Закончилось все вообще печально: обнаженными мужчинами, ласкавшими не менее обнаженных женщин, но изредка и других мужчин. Но этому пророку было слабо взорвать весь мир, он стрелял себе в голову.
Гугенотов поставил не менее известный оперный режиссер Дэвид Олден, чей замечательный спектакль «Билли Бадд» шел недавно в Большом театре. Но, мейерберовская опера обошлась без театральных откровений.
Я уже видел несколько спектаклей этого мастера, в которых, не зная, что делать, он переодевал всех точно для исполнения пьес Уайльда. А дальше мужчины в цилиндрах или женщины с пером в голове могли изображать что угодно: хотите киприотов, приветствующих Отелло, хотите – католиков, устроивших гугенотам Варфоломеевскую ночь. И вот эта массовка, расставленная режиссером по сцене, тоже не всегда стройно следует руке дирижера.
В «Пророке», как всегда, уникально поет Грегори Кунде. В свои 66 лет он лучше многих молодых, хотя и ему трудно ближе к концу этого блокбастера.
Клементин Марген в партии матери пророка Фидес, самой красивой и запоминающейся в этой опере, не демонстрирует идеального колоратурного меццо-сопрано. Но умение поставить недостатки голоса на службу образу, спеть с большой отдачей, делает и ее победителем вечера.
Елена Цаллагова приятно поразила меня в партии Берты и точным пением, и замечательным образом.
Вокальное исполнение «Гугенотов» было менее цельным, но суммарно каждый артист оставил о себе только хорошее впечатление. Лив Редпат щелкала как орешки сложнейшие верхние ноты в виртуозной партии Маргариты Валуа. Олеся Головнева в партии Валентины порадовала насыщенным тембром, драматической экспрессией, да и нельзя сказать, что у нее было мало верхних нот, с которыми она справилась. Запоминающимся Марселем оказался Антье Йеркуница.
Отдельно хочу сказать про Антона Росицкого из питерского театра «Зазеркалье». Я его слышал во «Влюбленном дьяволе» Вустина в Стасике, и там ничего не предвещало, что перед нами певец с такими свободными верхами, кантиленой, способный освоить сложнейшую стилистику опер Мейербера. Все это он продемонстрировал сполна в партии Рауля. Опять не у нас, увы.
Вадим Журавлев, канал “Сумерки богов“, Берлин-Москва