Вячеслав Лопатин: «Наша Золушка все решения принимает сама»

Вячеслав Лопатин выступит в новой для себя роли не только на сцене, но и в профессии. Премьер балетной труппы Большого театра, много лет говоривший со зрителем языком танца, сегодня впервые выходит к публике как автор спектакля.

Его постановка балета «Золушка» на музыку Сергея Прокофьева, которую в Большом ждут с нетерпением и называют одной из главных премьер сезона, приурочена к 135-летию со дня рождения композитора и появится на Исторической сцене с 28 по 31 мая 2026.

Сам Лопатин признается, что в работе над спектаклем решил «точно следовать за Прокофьевым» — не спорить с музыкой, услышать ее внутреннюю драматургию и современную интонацию.

О том, почему именно «Золушка» стала дебютом хореографа и как рождается спектакль на сцене, мы поговорили с Вячеславом Лопатиным накануне премьеры.

— Чем был продиктован выбор произведения для вашего дебюта в качестве хореографа?

— Я вообще не думал, что буду ставить этот балет, так просто случилось.

С этим произведением нас заново познакомил наш художественный руководитель – Махар Хасанович Вазиев. Он заинтересовал меня этой идеей, влюбил меня в эту музыку. Так постепенно родился замысел этого спектакля.

— Вы ведь уже принимали участие в постановке этого произведения в качестве исполнителя?

— Да, это была версия Юрия Михайловича Посохова, кажется, в 2005 или 2006 году.

— Насколько изменилось ваше отношение, когда вы посмотрели на него с другой точки зрения?

— Это абсолютно разное мышление. Когда ты артист – ты артист. Но когда ты что-то создаешь сам – это что-то абсолютно другое.

— Есть мнение, что музыка Прокофьева довольно сложно устроена для создания спектакля — ритмически, эмоционально, нужно решить множество технических задач… Что для вас было самым сложным?

— У меня не было сложностей с музыкой. Я так часто ее слушал и продолжаю постоянно переслушивать. Я уже практически выучил ее.

Я не считаю эту музыку трудной, она очень понятная. Там ведь прописано буквально все: каждый характер, каждая мизансцена. Все изначально уже есть в музыке, поэтому, напротив, легче ставить на эту музыку, чем придумывать что-то новое на музыку, которая написана к какому-то другому спектаклю или которую слышишь впервые.

Музыка Прокофьева абсолютно последовательна. Есть музыкальная структура, по которой я шел. Это очень легко.

— Вы не изменяете драматургию оригинального либретто Николая Волкова, как ваш коллега Алексей Мирошниченко в своей постановке «Золушки», к примеру? Насколько точно вы идете за либретто, рассказывая эту историю?

— Настолько, насколько написана музыка. Музыка написана по либретто, и у меня та же самая история, что у Прокофьева и у Волкова.

— Мы видим на афише желтый велосипед. Означает ли это, что тыква превратится не в карету, а в велосипед?

— Ну, это вообще ничего не означает. У нас есть велосипед в сценографии. Есть дом, есть территория около дома. Как почти на всех подобных территориях около дома, там есть велосипед, еще какой-то транспорт… Все это сценографическое решение.

— Но означает ли оно, что действие происходит в наши дни?

— В наши дни, но не прямо сегодня. Мы хотели перенести всю эту историю ближе к нашему восприятию. Вчера, сегодня, завтра – конечно, это всегда узнаваемый сюжет.

Если мы идем по классическому сценарию, то воспринимаем это произведение как сказку, случившуюся когда-то давным-давно. Вот были далекие времена, в которые такое могло произойти. Особенно это заметно по детям. Они воспринимают эту историю, как что-то, случившееся «давным-давно».

Очень хотелось сделать это ближе к сегодняшнему дню, чтобы мы воспринимали ее как что-то, что может произойти и сегодня.  Действительно, это очень древний сюжет, и Перро был далеко не первым, кто записал его, он собрал все известные материалы из разных стран и сформировал эту историю…

— Какова ваша Золушка, наша современница?

— Наша Золушка сама принимает все решения. Конечно, ей дают такую возможность, но решение ехать на бал принимает она сама. Решение выйти к принцу она принимает сама.

У нас нет туфельки как ориентира. То есть, в спектакле туфелька присутствует, но Золушка решает выйти к принцу без нее: посмотреть, узнает он ее или нет? И ему туфелька тоже не нужна, потому что он ее узнает.

— То есть, ваша Золушка – современная и независимая?

— Если так можно выразиться.

— Ваши соавторы по спектаклю – Майя Майер, Сергей Рябов — также дебютанты на Исторической сцене. Как вы пришли к этому сотрудничеству, как вы выбирали себе команду?

— Наш сценограф Сергей Рябов очень много работал и в драматическом театре, и с оперой, и даже с балетными спектаклями. Конечно, с таким объемом сцены он работает впервые, но он уже человек опытный.

Художник по костюмам – это наша Майя Майер. Она давно работает здесь, в Большом театре, и мы с ней давно знакомы.

Это сотрудничество возникло достаточно спонтанно. Я долго искал, думал, присматривался. Но однажды мы пообщались, и что-то отозвалось. Дальнейшие художественные решения приходили в процессе долгой, кропотливой совместной работы.

Сценографически спектакль решен постройками, и есть решения, связанные с видеопроекциями, но они точечные, видеопроекций не слишком много.

— В постановках последних десятилетий все чаще прослеживается тенденция к размыванию границ жанра, синкретизму жанров, иногда даже трудно определить, драматический это спектакль с элементами балета или балет с включением фрагментов оперы или драмы. А что в вашем случае?

— У нас балет, настоящий балетный спектакль.

— Как бы вы описали свой хореографический почерк? Вам пришлось искать свой хореографический язык? Или вы опираетесь на существующую традицию?

— Я не знаю, честно говоря, искал я его или нет. Я просто двигался, отталкиваясь от собственного представления, как можно двигаться под эту музыку. То есть вся лексика – это то, как я слышу музыку. Конечно, это неоклассика.

— Как исполнитель, вы знаете изнутри язык огромного количества великих мастеров хореографии. Чей язык вам наиболее близок?

— Трудно сказать, чей. Как любому артисту, который закончил хореографическое училище, ближе всего мне то, чему я учился.

Во время дальнейшего развития ты знакомишься с новыми направлениями, стилями, какое-то время к ним привыкаешь, обучаешься, а потом уже даже не думаешь об этом.

Из тех хореографов, которые здесь чаще всего находились и которые мне наиболее близки по пластике, я бы назвал, конечно, тех, с которыми я больше всего работал.

Как молодой артист я начинал расти на хореографии Юрия Николаевича. Большое влияние произвели хореографы, которые долго сотрудничали с нашим театром, — Алексей Ратманский, Юрий Посохов. С каждым из них было около десяти балетов. Их пластическая лексика для меня ближе всего.

— Насколько вас вдохновляют работы ваших предшественников – Захарова, Эштона, Нуреева, Ратманского?.. Есть ли у вас внутренние несогласия с их идеями или наоборот? Чьи-то идеи вы хотите продолжить?

— Знаете, когда я собирал для себя информацию, смотрел, как люди делали полноценный спектакль, мне было уже очень радостно от того, что человек начал это и закончил. У меня самого было много к себе вопросов.

Не могу сказать, что выделяю какую-то одну постановку. Это очень яркие спектакли, и в них разные акценты.

— Есть ли в спектакле сцена, которая вам особенно дорога? Если бы вам предложили оставить только одну сцену?

— Я бы не смог. Каждая сцена мне очень дорога. Нужно смотреть либо все, либо ничего.

— Была ли какая-то сцена, которая вам трудно давалась, с которой были сложности?

— Каждая последующая сцена сложнее предыдущей. Каждая новая сцена – это был какой-то новый вызов.

— Расскажите немного про характеры в вашем спектакле. Как вы относитесь к образу мачехи и сестер — это карикатура или трагикомедия? Каким вы видите Принца?

— Все примерно такие, как и должны быть, какими они написаны. Допустим, сестры у меня – избалованные и капризные. Они не злые. Это девочки, которые уверены в том, что любое их желание будет исполнено, хотя сами для исполнения этих желаний они ничего не могут сделать. Мать их балует, а они принимают такой порядок вещей как данность.

Просто послушайте, как их называют: Кубышка и Худышка или Злюка и Кривляка. Я читал переписку Прокофьева с театром в процессе создания спектакля. Он назвал сестер «безобидными вертушками». Мне так понравилось это определение! Я не хотел, чтобы они очень зло обращались с Золушкой. Поэтому я решил, что они будут действительно безобидные вертушки. Он не пакостят специально. Они просто избалованные дети.

— Значит, вы к ним добры?

— Да, мне нравятся сестры.

— А мачеха?

— Мачеха, конечно, Золушку не любит. Потому что Золушка… У Золушки все получается! Она искусна во всем. К чему она ни прикоснется, это получается хорошо и красиво. А ее дочки так не могут, она немножко упустила этот момент в воспитании.

Это, естественно, зависть. Она недолюбливает Золушку в том числе из-за красоты.

— Какова роль Принца в истории?

— Принц – это человек, который устал от внимания. Он получает это внимание только потому, что обладает определенным статусом. Вокруг него много неискренности. И ему хочется лишь увидеть человека, которому он интересен такой, как есть.

— А чего же хочет ваша Золушка? Какие решения она принимает?

— Золушка просто хочет найти свое счастье.

— Было ли страшно впервые оказаться по другую сторону репетиционного процесса? Сложно ли давать указания коллегам, с которыми вы раньше выходили на одну сцену?

— Немного волновался. Мне было интересно, как меня воспримут в качестве хореографа. Я долго не мог представить, как пройдет первая репетиция с артистами. Но как-то она все-таки прошла: я показывал, ребята повторяли. Был какой-то хороший творческий процесс, совместный творческий поиск. Так дальше и продолжилось.

— Вы строгий хореограф?

— Нет, не могу так сказать. Я не строгий.

— Был ли момент, когда артист неожиданно поменял ваше представление о персонаже?

— Роль для каждого решена в одном ключе. Но у каждого артиста есть свои краски, своя внешность, свои параметры тела, свои мысли по поводу характера. Поэтому, естественно, у всех получится станцевать по-разному. У нас пять составов, и премьерный блок будут танцевать все пять составов. Небольшие отличия в эмоциональном наполнении спектакля возможны.

— Что вы ищете в исполнительнице партии Золушки? Какими качествами должна обладать балерина, исполняющая главную роль?

— Мозгами. Она должна уметь думать, чтобы выстраивать свою роль. А вообще, прежде всего она должна быть самой собой.

— То есть, искренней?

— Да, искренней. Среди наших Золушек есть более лиричные девушки, есть девушки героического склада характера. Есть универсальные. В общем-то, неважно, в каком она сейчас амплуа.

— Музыка Прокофьева такая разнообразная, колкая, лиричная, саркастичная, нежная… Как бы вы охарактеризовали двумя словами общую эмоциональную тональность вашего спектакля?

— Скорее всего, светлый и лиричный. Но не без комических моментов. Ровно столько, сколько их в музыке, столько их и в спектакле.

— А превращение будет?

— Вы имеете в виду, тыквы в карету?

— Или в велосипед…

— Нет, у нас немного другое сценическое решение.

— Что вы чувствуете накануне премьеры? Кроме усталости, конечно…

— Конечно, усталость есть. Но завтра мы уже выходим на сцену. Я нахожусь в ожидании: все ли мы успеем сделать? Все ли удастся?

— А что вы поняли о себе в процессе этой постановки?

— Я еще в раздумьях.

Наталья Шкуратова