Режиссер Ангелина Никонова: «Додон не чужд никому из нас»

В Нижегородском театре оперы и балета прошли премьерные показы спектакля «Золотой петушок» Николая Римского-Корсакова. Его режиссер-постановщик Ангелина Никонова известна по своим работам в кино (фильм «Портрет в сумерках» получил немало призов на международных и российских фестивалях). В 2023 году в Гамбурге она поставила оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». «Золотой петушок» — ее первая работа в российском оперном театре. Интервью состоялось перед третьим премьерным спектаклем, который прошел 8 марта 2025.

— Вы как-то сказали в одном из интервью, что перед тем, как приступить к работе над «Золотым петушком», смотрели разные постановки этой оперы. Какие именно?

— Уже сложно сказать… Это была и постановка в Мариинке, и спектакли в некоторых европейских театрах. Сейчас и не вспомню, но смотрела все, что смогла найти.

— Что-то понравилось?

— В опере много всего, что может понравиться, это такой сложносочиненный жанр. Где-то уносит музыка, где-то впечатляет оркестр, где-то — решение сценографа, где-то костюмы, где-то режиссура. Но чего-то такого, что потрясло воображение, сразило наповал, нет, этого не было.

— Тогда перейдем к вашему спектаклю. Есть некое царство Додона, есть персонажи, населяющие это царство. Кто они?

— Мне кажется, что типажи, которые я выбрала для героев, они достаточно распространенные. Додон — человек, который всю жизнь ценил собственный комфорт и не чурался сделок с совестью. Однако к почтенному возрасту, как это обычно бывает, обостряются параноидальные ощущения.

Человек боится потерять то, что было нажито, особенно — если нажито не слишком честным трудом. Но, как правило, человек, который осознанно идет не сложным путем, а старается облегчить собственный удел, он слепнет, тупеет и несется в пропасть с дикой скоростью.

— Но Римский-Корсаков замышлял своего «Петушка» как некую пародийную трагикомедию. И тогда возникает вопрос — обладают ли эти персонажи свободой воли? Не является ли эта опера, о чем в свое время писал проницательный Борис Асафьев, своего рода театром марионеток?

— Трагикомичность, о которой вы говорите, она есть в музыке, ее невозможно не заметить. И я стараюсь прислушиваться внимательно к музыкальной драматургии, которая заложена в произведении. Я даю возможность музыке вести за собой героев, а также двигать сюжет и его перипетии. Я иду за музыкой, она важнее для меня, чем либретто.

Честно скажу, с текстом либретто я могу позволить себе обойтись достаточно вольно, решить какие-то моменты по-своему, но вот музыка для меня имеет первостепенное значение. Что касается марионеточности, у нас есть один момент во втором акте, где происходит такая манипуляция…

— Я еще не видел спектакля…

— Тогда, чтобы не испортить вам впечатление, скажу так: у нас в спектакле манипулирование Додоном со стороны Шемаханки и сопутствующих ей персонажей достаточно очевидно.

— А чьими глазами я, зритель, смотрю спектакль? Глазами Додона, Звездочета, Шемаханки? Кому я сочувствую, с кем себя ассоциирую?

— Когда я ставлю оперу, я наполовину смотрю режиссерским взглядом, наполовину — зрительским. Для меня налаживание коммуникации со зрителем, в том числе эмоциональной, интеллектуальной, очень и очень важно.

А что касается ассоциаций, то ассоциация зрителя с персонажами является одним из таких мостиков, по которым шагают наши эмоции и смыслы. Поэтому, я думаю, Додон не чужд никому из нас, с какой-то своей внутренней борьбой, скажем так, духовной бранью. И Шемаханка тоже есть практически в каждом из нынешних зрителей.

— И зрительниц…

— Да, не без этого. Вот поэтому для меня, наверное, лучшим комплиментом является признание эмпатической связи с героями, и я стараюсь всегда снимать фильмы и — вот делать уже оперные спектакли, создавая объемных персонажей. Я не верю в белый мир и в идеальных людей. И наоборот — в отпетых негодяев. Понятно, что есть некое процентное соотношение света и тьмы в каждом из нас…

— Додон погибает. Он кто — царь, кукла, человек?

— Он — человек, личность, которая умерла.

— Он был личностью в самом начале?

— Ну, когда-то был.

— А персонажи, которые не являются жителями царства Додона, это Звездочет, Петушок и Шемаханка, кто они? Откуда они пришли?

— Вот вы как раз спросили, есть ли выбор у героев? Я считаю, что да. И наш «Золотой петушок» — он как раз про то, что выбор есть. Поэтому Звездочет у нас — это мудрец, который дает Додону возможность исправиться, посылая его в это путешествие, в царство искушений. И тем самым он подводит его к самому главному выбору.

Сможет ли Донон спастись? Сможет ли он отказаться в третьем акте от Шемаханской царицы?

— Но Звездочет — это астролог, он знает наперед — что будет.

— Философский вопрос…

— Разумеется, философский… Но у Звездочета есть две главные характеристики. Он — скопец. И он — астролог.

— Вот видите, я очень верю в свободу человеческого выбора, я сама по себе человек свободный, не боюсь ответственности за свои решения. И мы подходим с вами к такому важному понятию, как судьба. Кто-то верит, что все предначертано, и можно увидеть наперед, что с нами будет.

Я лично верю, что мы все-таки хозяева своих судеб, и опция выбора нам предоставляется каждую секунду. Можно повернуть направо, можно — налево, и то, куда мы поворачиваем, зависит в том числе и от нас. Конечно, удобно сказать, что — ой, я жертва обстоятельств. Но я верю в то, что свободный выбор есть у нас всегда.

— Практически у всех героев опер Римского-Корсакова такой выбор есть. Но свобода выбора у персонажей «Золотого петушка», мне кажется, достаточно иллюзорна…

— У героев выбор есть. Пусть это будет некий оптимизм с моей стороны. Но дух обреченности для меня не свойственен.

— Судя по фотографиям, которые сделаны на спектакле, Звездочет у вас какой-то предводитель друидов, основательный и благообразный старец…

— Он же отчасти и рассказчик…

— А не режиссер-постановщик всей этой истории?

— Все-таки — рассказчик, мудрец, да и путник…

— Лицо — положительное.

— Кстати говоря, его костюм по цвету и рисунку совпадает с падугами и облаками на кулисах. И мы придаем Звездочету некую воздушность, тем самым намекая на его, как бы это сказать, происхождение. И он все-таки исчезает, умирает…

— Звездочет не умирает. В либретто Бельского он выходит в самом конце и говорит: «Разве я лишь да царица были здесь живые лица…»

— В моей интерпретации Звездочет – это два в одном, и герой, и рассказчик. Я стараюсь быть аккуратной с исходным материалом спектакля. Однако Бельский, когда писал либретто, он представлял современного ему зрителя.

Когда я ставлю оперу, то должна учитывать, во-первых, что хотел сказать Пушкин в своей сказке, во-вторых, что хотели сказать авторы оперы, наконец, что хочу сказать я. Буквальное прочтение либретто тут не всегда помогает. Я должна четко понимать — где я, с кем я. Я обязана коммуницировать с моими зрителями, говорить именно с ними!

— Вы наверняка читали статью Анны Ахматовой о прообразах пушкинского «Золотого петушка». Очевидно, что фабула этой сказки вполне архетипична. И люди, которые в наше время выполняют функцию Додона, они тоже хотят иметь собственного петушка.

— Все хотят иметь своего петушка. Особенно в трудные времена. И петушка, и звездочета… Так было во все смутные времена. Поэтому у нас с вами сейчас такое обострение по части чародеев.

— Что вы взяли из сказки Пушкина?

— Основной посыл — «добрым молодцам урок». Когда директор Нижегородского театра оперы и балета Алексей Геннадьевич Трифонов пригласил меня, он сразу обозначил, что это должен быть спектакль для семейного просмотра. Нужно, чтобы у нас молодела аудитория. И это — 12+.

Я визуально облегчила какие-то сложные музыкальные эпизоды, чтобы пощадить восприятие юных зрителей. И когда я спрашивала себя, что я хочу сказать молодым ребятам, которые только начинают свой путь в жизни, отправной точкой было — «добрым молодцам — урок».

— Короче, вы не заставляете своих зрителей разгадывать постановочные ребусы, как это практикуют некоторые ваши коллеги?

— Мне важно, чтобы новый зритель полюбил оперу, мне важно, чтобы те, кто считал произведение сложным для себя, открыл его заново, перепрочел, переуслышал и вернулся к нему, к Римскому-Корсакову и к Пушкину. Для меня это гораздо важнее, чем ребусы и недосказанность, по крайней мере, на данном этапе. Может в будущем что-то изменится, и я смогу себе позволить быть более загадочной.

— Я предполагаю, что некое морализаторство в вашем художественном мировоззрении присутствует? И оно достаточно внятное…

— Ну, вы знаете, это происходит не сверху вниз, а на уровне глаз, поэтому морализаторством назвать это сложно. Любой творческий человек, который что-то создает, он должен нести ответственность за то, что сделал. Если речь идет об эстетах, которые могут посчитать и скорее всего сочтут мою постановку более внятной, чем им бы хотелось, то это их право.

Я готова к тому, что кто-то может не принять мою работу из-за того, что она слишком доступна. Такой была задача, поставленная передо мной. Я на это согласилась. Это мой осознанный выбор.

— Вы как-то обмолвились в одном из интервью, что поете в хоре…

— Я пою на клиросе. Лет восемь уже…

— Где?

— Это — Никольская церковь в Подмосковье. Рядом с моим домом. Мне всегда казалось, что у меня нет вокальных способностей, но они, оказывается, где-то все-таки есть. И знаете, что самое поразительное, если говорить про пение на клиросе? Когда у меня случился перерыв, и я на два месяца уехала, то думала, что — все, я уже никуда не гожусь, практики нет, певческий навык потерян. Но когда я приехала после постановки «Леди Макбет» Шостаковича в Гамбурге, у меня появился какой-то новый оттенок в голосе.

Оказывается, если много слушаешь оперных певцов, что-то у тебя в голосовом аппарате меняется и выстраивается само по себе. Посмотрим, что будет, когда вернусь домой из Нижнего Новгорода после премьеры «Золотого петушка»!

***

Премьера «Золотого петушка» в Нижнем Новгороде привлекла внимание и местных любителей оперы, и московских театралов. Пресс-служба театра отлично подготовилась к премьере. Особо стоит отметить буклет с обзором сценической истории последней оперы Н. Римского-Корсакова (автор – Михаил Мугинштейн). Но о самом спектакле – чуть позже.

Беседовал Григорий Шестаков