Генрих Нейгауз в свое время говорил об Ариетте из последней фортепианной сонаты Бетховена:
“В гениальнейшем месте, где дальность расстояния между обеими руками доходит до крайнего предела… у меня ощущение, как будто я поднялся на такую высоту, выше стратосферы, что видна вся земля подо мною, что она круглая, так её видят ныне космонавты”.
Что-то подобное можно было услышать в Третьей багатели из ор. 126 на концерте Григория Соколова в знаменитом Liederhalle в Штутгарте. И не только в этой багатели…
Началась немецкая часть очередного европейского тура выдающегося пианиста современности, состоящая из двенадцати вечеров (в течение одного месяца). И сочинения, которые Соколов сейчас играет, каким-то непостижимым образом противостоят тому разбуженному “шевелящемуся хаосу”, в котором нынче живёт весь мир.
В прошлогодней программе, где соединились пьесы Бёрда и Брамса, преобладали меланхолия и элегия. А сегодня Григорий Соколов представил своё “учение о гармонии”. И отнюдь не случайно. Его концертные программы всегда глубоко продуманы. И Соколов, будучи прирождённым художником-визионером, видит и слышит исполняемую музыку в абсолютном соответствии с духом времени.
Первое отделение было отдано Бетховену — раннему и позднему. Четвёртая (“большая”) соната — сочинение, в котором, как утверждал Карл Черни, отразилась взаимная симпатия композитора и его ученицы Бабетты Кеглевич. Интерпретация Соколова с первых же тактов поразила не флёром “влюблённости”, но колоссальной философской уравновешенностью и достоинством. Большие и малые звуковые события (от “военных” до “галантных”) складываются в контрастное и одновременно масштабное целое, без всяких “страстей” и “сентиментальных придыханий”. В этой сонате Соколов слышит не одного “романтического героя”, но голоса многих людей — одинаково прекрасных и благородных.
Поразительно, как маэстро виртуозно использует игру регистрами, как с помощью филигранной фразировки, безупречной артикуляции и идеального чувства формы выстраивает в каждой из частей сонаты своего рода “бесконечную мелодию”, в которой живет и дышит эта магнетическая (жанровая и даже стилевая) разноголосица…
И тут Соколов неожиданно рифмует раннего и позднего Бетховена. Он очень естественно движется от Четвёртой сонаты к циклу из шести багателей ор. 126 — квинтэссенции позднего фортепианного стиля Бетховена. И выходит в “открытый космос”. Его безупречный пианизм позволяет услышать в багателях буквально каждый музыкальный “первоэлемент”, но также и всё звучащее мироздание. Красота любого мига в бетховенских “безделицах” такова, что слушателю хочется эти мгновения остановить. А ещё в Багателях ор. 126 у Соколова “проглядывают” вполне земные жанры (менуэт в первой, что-то вроде бурре в четвёртой, пастораль в пятой), ничуть не заглушающие “неотмирности” этой музыки.
В сонате Шуберта си-бемоль мажор D 960 (последняя в ряду инструментальных произведений композитора) пианист вновь “меняет оптику”. “Возвышенное” остаётся, “драматизм прощания” не уходит, но добавляется “настоящая нежность”. И — поразительный музыкальный аристократизм. Он чувствуется в каждом звуке, даже в прикосновении пальцев к клавишам, в том, с каким достоинством пропеваются на рояле шубертовские фразы.
В Бетховене Соколов иной раз предслышит Шумана и Брамса (две брамсовские пьесы были сыграны в ряду шести бисов). А в скерцо из шубертовской сонаты внезапно почудился “детский Прокофьев”.
Помнится, у Рихтера в этой сонате время растворялось как в буддистской медитации. А у Григория Соколова шубертовское музыкальное время остается вполне человеческим, уютным, наполненным любовью и благодарностью. И в этом благородном спокойствии, в этой звучащей “мировой гармонии” есть неколебимый вызов тому безумию, которое в наше время повсеместно чертит себя наглым капслоком.
И о публике в штутгартском Liederhalle. Затаив дыхание, она заворожённо следила за каждым звуком. Как везде и всегда, когда на сцене — Григорий Соколов.
Григорий Шестаков