«Темирканов не любил несерьезных музыкантов». Рассказ Олеси Тертычной о карьере и флейте

Флейту многие считают сверхнежным инструментом, который вручают девочкам-нимфам чуть ли не при рождении, и те не расстаются с ней всю жизнь. У одной из самых известных флейтисток России — Олеси Тертычной — сразу все пошло не по плану. В итоге ее история, эксклюзивно рассказанная для ClassicalMusicNews, кардинально иная, «полноландшафтная». Она об упорно-позитивном характере, преодолении, потерях и всезатмевающих радостных музыкальных моментах.

— Олеся, о вас рассказывают удивительное: учились играть на аккордеоне, потом флейте хотели предпочесть саксофон… Можно обо всем этом поподробнее?

— Мои родители — не музыканты. Но музыку очень любили и хотели, чтобы мы с сестрой ей занимались. Когда мне было 5, а ей 6, нас отвели в музыкальную школу на Большом проспекте Петроградской стороны. Нас прослушали, сказали, что ни у одной нет ни слуха, ни голоса, так что, извините, не примем.

Но родители были молодые и задорные. Нашли на Корпусной улице клуб под названием «Красное знамя», при котором были различные кружки: фортепиано, аккордеон и баян, танцы… А поскольку фортепиано дома не было, отдали на аккордеон.

У нас была чудесная учительница, с которой общаемся до сих пор. Нашлись благодаря соцсетям, и теперь она приходит чуть ли не на все мои концерты. С ней мы закончили пятилетний цикл обучения, и тут вдруг в наш подъезд въехали новые соседи. Папа разговорился с их главой семьи про автомобили, и случайно выяснилось, что тот работает в Академическом симфоническом оркестре Филармонии имени Шостаковича. А жена его преподает флейту. В один из праздников собрались вместе, и мы с сестрой решили на одном аккордеоне исполнить небольшой концертик. Наталья Михайловна послушала, и говорит: «Пальцы бегают, слух есть, играют музыкально…». И предложила попробовать флейту.

— Обрадовались?

— Нет! Я не очень захотела. Да и сестра собиралась стать ветеринаром, ее, по сути, заставили заниматься (Смеется). А мне действительно нравился саксофон — насмотрелась по телевизору разных концертов, где играли на этом красивом инструменте.

Но папа сказал: «В принципе, инструменты похожи. Попробуй начать на флейте. Если за полгода не понравится, займешься саксофоном». В итоге так зашло, что стала заниматься по 5-6 часов в день! Уже немного зная аппликатуру, брала аккордеонные ноты, что-то осваивала с листа и очень быстро набрала форму.

—  «Набрала форму», я так понимаю, и в прямом смысле. Вы ведь еще занимались плаванием, чуть не ушли в синхронное. А плавание ведь это что — дыхание для флейты, плечи и руки для аккордеона?

— Да, точно! Меня и в баскетбол хотели отправить — рослая была, спортивная. А в синхронное плавание не получилось пойти, потому что не прошла по возрасту. Сказали: «Через годик подходите». А через годик было уже поздно, появилась флейта.

— Ну и хорошо. Когда поняли, что хотите заниматься флейтой всю жизнь?

— Через пару лет после начала занятий. А в 13-14 лет уже знала, где хочу работать. Побывала на концерте Заслуженного коллектива, посмотрела на места, где сидят флейты и решила, что тоже должна там быть.

— Пытаюсь понять — вы в детстве были послушной девочкой, или просто упрямо шли к цели, не видя преград?

— Была послушной девочкой. Родители предлагали что-то попробовать — я не отказывалась. Правда, у самой, несмотря на не совсем балетную комплекцию, была идея заниматься балетом, терроризировала родителей, чтобы покупали мне пуанты. Последние были аж сорокового размера. Пыталась до последнего что-то изображать хотя бы дома под пластинки — «Щелкунчик», «Лебединое озеро»…

— Тогда провокационный вопрос. Сольную карьеру на флейте сделать сложно. Даже после долгих усилий можно в лучшем случае попасть в оркестр. Если совсем повезет, и ваш концерт будут транслировать, соло флейты будут «вести» крупным планом. В чем был вызов для вас? Почему вы хотели в оркестр?

— Конечно, каждый из нас, духовиков, мечтает о сольной карьере. И для флейтиста это сложная задача.

Есть пример Ирины Стачинской, которая бросила оркестр и занялась только сольной деятельностью, став сама себе продюсером: сама писала в разные города, организации, прошла очень долгий путь. И это вызывает только восхищение. Но когда я воспитывалась, были другие времена — а именно 90-е годы. Требовалась стабильность, а задача сразу собрать полные залы и на этом зарабатывать была невыполнимой.

Амбиции у меня стали появляться по мере понимания, что уже что-то умею. А преподаватель стала выставлять меня на конкурсы достаточно рано — первый был уже через 9 месяцев, после того, как я начала заниматься флейтой. Сыграла квартет Моцарта, получила диплом. В жюри даже небольшой скандал возник — никак не могли поверить, что мне 10 лет и я всего 9 месяцев занимаюсь! Я была крупной, высокой, на свой возраст не выглядела.

Потом пошли городские конкурсы, затем международные, начала ездить на конкурсы в Москву, Волгоград, Новомосковск, где получала лауреатства. Ну а главный мой конкурс я выиграла в Барселоне в 1998 году, где в очень упорной борьбе завоевала золотую медаль. Благодаря конкурсам набирала опыт сольных выступлений и начала понимать, что во флейтовом мире начинаю занимать свою нишу.

Но в оркестре я хотела работать всегда, потому что это счастье — быть частью мощной силы, которая захватывает не только тебя, твоих партнеров на сцене, но и всех слушателей в зале, когда происходит единение тембров струнных и духовых, рояля, ударных, органа и других инструментов… Такое звучание никогда в жизни не удастся воплотить одному инструменту. Да и флейтовый репертуар, честно говоря, все же достаточно ограниченный. Когда погружаешься в мир симфонической музыки, ты раскрываешь для себя всю глубину и безграничное ее величие.

— Можете вспомнить тот конкурс Maria Canals в Барселоне?

— Необыкновенной красоты зал, взыскательная и оценивающая публика, серьезное и уважаемое жюри. Сначала было страшно и очень волнительно, но уже через несколько минут волнение куда-то ушло и уступило место вдохновению. Наверное, как раз тогда я начала правильно интерпретировать для себя фразу «здесь и сейчас». С таким девизом я и двигаюсь по жизни, радуясь тому, где я и что происходит со мной сейчас.

— Был ли период, когда вы боялись сцены?

— Был период, когда я думала бросить флейту. Уже взрослой. В 2007-м случилась трагедия, умер мой первый ребенок, которого я очень ждала. Он прожил всего 8 часов, и это был удар, после которого я думала, что не встану. Просто не получалось выдыхать, возникли проблемы с психосоматикой. Когда я играю на флейте, то словно пытаюсь что-то рассказать, чем-то поделиться со слушателями. Но когда понимаешь, что сказать нечего, не получается и выдох.

 —— Когда все вернулось?

— Через два года родился сын Стефан, я провела с ним весь декретный отпуск, полтора года отпуска по уходу за ребенком, наслаждалась материнством. Мы путешествовали по разным городам и странам, ходили с ним на различные концерты, которые иногда приходилось слушать за кулисами из-за известных всем детских недомоганий, гуляли в парках, слушали пение птиц. В какой-то момент я поняла, что хочу заново делиться со слушателями своей любовью, эмоциями и теперь готова вернуться и к музыкальной жизни.

— Что такое для флейтистов «получается звук»? Это как?

— Если не касаться исключительно физики, то вопрос непростой. Для меня это некое воплощение твоей души, мыслей. От характера зависит, получается ли звук «холодным», или «теплым». У людей более прямолинейных выходит такой немного металлический тембр. Те, кто помягче, кто более раним в душе, выдают более теплый. Наверное, через звук флейты я сама пытаюсь петь. Тем более, что еще одна моя несбывшаяся мечта — стать вокалисткой…

— Невероятно. Что пошло не так?

— Когда начала профессионально заниматься вокалом, поняла, что я беременна. Пришлось переключиться на другие, скажем так, интересы. Но все равно периодически пою. В караоке очень люблю петь (Смеется). Иногда шучу со студентами, что стану участницей проекта «Голос 60+».

Кстати, не исключаю, что удастся спеть в Большом зале Филармонии 16 апреля. Хотя бы один куплет из песни на концерте Академической гимназии N 56. Я сама ее выпускница, сын тоже там учится и поет во всех хорах, которые есть, и в этом году гимназии 35 лет. Так что почему бы не спеть?

— До 16 апреля еще далеко, вернемся к флейте. Вы освоили все виды флейт?

— Признаюсь, нет. Не играю на барочной флейте. Изначально не сложилось, а сейчас времени изучать нет.

Для меня лично это пробел, но, с другой стороны, считаю себя специалистом в других областях — в романтической музыке, например. Или, скажем, одна моя ученица, которая приехала из Бреста и несколько лет занималась, поступила в Моцартеум с нашим с ней Моцартом. Я этим очень горжусь.

— Наверное, я очень примитивен в своих музыкальных познаниях, но размышляя перед разговором, кто самый «флейтовый» композитор, ничего оригинальнее Моцарта не придумал…

—— Он действительно очень «флейтовый». Два года назад играла с Лео Кремером соль мажорный концерт, а в марте 2024-го мне выпала честь снова солировать с нашим оркестром уже с ре мажорным. Но уже с дирижером Феликсом Коробовым. Это простой, но в то же время очень сложный композитор.

У меня музыка Моцарта стала по-настоящему получаться лет пять назад, не раньше. Флейтисты часто стараются играть громче и более жестким звуком, чтобы озвучить зал. А у нас правильнее и легче это сделать за счет объема, тогда звук распространяется за колонны, достигая каждого уголочка нашего прекрасного Большого зала. Необходимо еще и правильно понимать и интерпретировать штрихи при исполнении музыки Моцарта. Например, стаккато должно быть легким и полетным, легато — воздушным, но озвученным. В этом и состоит сложность.

— Есть музыка какого-либо композитора, которую вы считаете своим коньком?

— Думаю, у меня неплохо получается исполнять музыку композиторов-романтиков или музыку романтического характера, но сейчас очень люблю находить и исполнять вещи, которые практически никто не слышал и не играл, особенно в России. С тех пор, как начала преподавать — в училище имени Римского-Корсакова с 2008-го, а в Консерватории — с 2019-го — прошла сквозь огромное количество одного и того же материала, который нужно играть со студентами. Поняла, что нужно находить новый репертуар, чтобы и мне самой было интересно с ним работать, и заинтересовать слушателей, чтобы те пришли на мои концерты и услышали что-то новое.

— Вот берете вы произведение современного композитора. Как вы определяете, будете вы это разучивать, или нет?

— Очень просто — слушаю и определяю, нравится или нет. А в сети, сама не знаю почему, мне часто выдаются записи композиторов, о существовании которого я даже не подозревала. Или можно в поисковике вбить ключевые слова: «флейта», «композитор женщина». И вылетает список к изучению.

Так, например, подбирала программу для своего концерта «Мужское и женское», который прошел в Малом зале. Если вдруг не находится записи, стараюсь посмотреть ноты, хотя бы первую страничку, чтобы понять гармонии — красиво будет звучать, или не очень.

— Вспомните важные находки?

— Соната Мириам Хайд, австралийского композитора. Она умерла сравнительно недавно в 91 год. В этом произведении невероятная сила, не понимаю, почему оно до сих пор не в репетуаре флейтистов. Правда, мне пришлось купить ноты «в Австралии» — они были и в электронном варианте, и в печатном. Правда, печатные ждала бы неизвестно сколько. А так после оплаты соната была у меня через 3 минуты…

Еще нашла две чудесные сонаты мексиканского композитора Самуэля Зимана. Вторую сонату, наполненную огненными, страстными ритмами и гармониями, сыграла сама в прошлом году, а Первую дала одной своей студентке на госэкзамен. Комиссии она, кстати, тоже понравилась.

— Ноты — отдельная строка бюджета?

— Да, и немалая. Но я все равно стараюсь искать и покупать. А если вдруг оказываюсь за границей, сразу иду в соответствующий магазин. Осенью приехали с сыном в Вену, и в первый же день говорю: «Прогулки потом, я сначала в «Доблингер»! (Смеется)

— Кому интереснее новая музыка — слушателям, или профессионалам?

— И тем и другим, но слушатель в Санкт-Петербурге достаточно консервативный, поэтому в программу лучше ставить и знакомые фамилии композиторов. Не удивительно, что взгляд прогуливающегося по Невскому проспекту человека, мельком коснувшись окон Малого зала Филармонии, всегда «зацепит» знакомые фамилии — Вивальди, Моцарт, Бетховен… Слушатель любит классику, залы раскупаются практически мгновенно, поэтому чтобы не спугнуть зрителя незнакомыми фамилиями, я обычно стараюсь поставить в программу и тех и других.

— Еще есть уловки?

— Когда готовили тот самый концерт «Мужское и женское» решила для начала зайти через фотографию на афише — предложила свое фото в смокинге и цилиндре (Смеется). Затем понадеялась на фамилию «Шуман» — не всем ведь сразу было очевидно, что речь о Кларе Шуман, а не о Роберте. Но в целом в мире флейты информация о моих концертах достаточно быстро распространяется, в том числе и с помощью моей первой учительницы Натальи Михайловны. Залы заполняются на 90-100 процентов.

— С сольными концертами у вас проблем нет, вы объездили весь мир, от «Сан Карло» в Неаполе до Якутии. Что заставляет продолжать играть в оркестре?

— Как я уже говорила выше — это, конечно, возможность исполнения невероятно богатого симфонического репертуара, возможность музицировать с потрясающими солистами. Но, конечно, в материальном плане работа в оркестре это стабильный заработок. К сожалению, приходится думать не только о духовной пище, но и о материальной.

Например, мы с коллегами по Заслуженному коллективу придумали абонемент под названием «Игроки на флейте», и в первом его концерте каждый играл по концерту с оркестром. И оркестр мы должны были оплатить сами. Я в итоге не то, что не заработала, но и ушла в приличный минус.

Так что Филармония — это работа, и, к счастью, хорошо оплачиваемая. За что большое спасибо Юрию Хатуевичу Темирканову. Он добился получения гранта, прямо сказав президенту страны, что мы — первый оркестр России.

— Чуть больше года прошло со дня ухода Темирканова. Вы свыклись с его отсутствием на работе, или до сих пор вспоминаете?

— Каждый день прихожу с ощущением, что он где-то рядом. Ни одной репетиции не проходит, чтобы мы его не вспомнили, не обсудили, как то или иное сделал бы он. Его уход — огромная трагедия для оркестра, и моя личная.

Именно 2 ноября 2023-го я должна была играть концерт в Большом зале, «Ночь» Вивальди с российско-китайским оркестром. О том, что случилось, я узнала в половине четвертого, а в восемь уже открывала концерт, сразу после трагического объявления о случившемся и после минуты молчания. Было невероятно сложно выйти на сцену — душили слезы, давление под двести, и только мысли о том, что сегодня я буду играть для Него, что, возможно, душа Юрия Хатуевича посетит сегодня горячо любимый им зал, придали мне сил выйти на сцену и достойно почтить его память своим исполнением.

Наверное, для любого музыканта это самый правильный способ проститься со своим учителем, с музыкальным отцом, с человеком, которым ты восхищался и который вырастил тебя, превратил в настоящего профессионала. Таким учителем стал для меня Темирканов, и я остаюсь благодарна судьбе за этот невероятный подарок — больше двух десятилетий счастливой музыкальной жизни в Заслуженном коллективе во главе с Юрием Хатуевичем.

— Не все музыканты серьезные и глубокие?

— К сожалению, нет. Как любил повторять Юрий Хатуевич — есть ремесленники, которые просто хорошо и профессионально выполняют свою работу, а есть настоящие артисты, которые пропускают через себя и свои души каждую ноту. Слава Богу, на моем пути такие ремесленники попадаются крайне редко.

Недавно сыграли как раз Шестую Чайковского, повернулись флейтисты друг к другу — у всех в глазах слезы. Но Темирканов научил не просто все чувствовать и переживать, а именно воплощать. Чтобы слушатель смог ощутить то, что ощущаешь ты сам. Вот эта свобода «внутри сетки» — от него.

В самом начале моей работы в Филармонии — это был 1999-й — мне в 10:59 вдруг сказали, что нужно сесть на первую флейту и заменить заболевшую коллегу на репетиции. Играли ни много, ни мало, «Дафниса и Хлою» и «Симфонические танцы». Опыта игры в оркестре у меня практически не было, партии почти не знала — все нужно было сделать «на живую». Было страшно до седых волос.

После репетиции сидела и думала: «Наверное, уволят». И до сих пор помню, как Юрий Хатуевич со мной индивидуально работал над этим соло из «Дафниса и Хлои», раскладывая до нюансов, где должно быть более интенсивное вибрато, где нужно чуть притормозить движение, а где наоборот «пойти». Возможно, математически я не запомнила все, что он говорил, но ощущения остались со мной. И потом, уже занимаясь этим соло дома, постаралась воплотить все, что отложилось.

Символично, что в прошлом году мы играли «Дафниса и Хлою» на концерте памяти Темирканова, и я была на первой флейте…

— Темирканов — музыкальный отец. Есть еще дирижеры, взаимодействия с которыми были короче, но запомнились на всю жизнь?

— Зубин Мета. Профессия дирижера — удивительная. Когда люди не из музыки спрашивают «а что он делает?», с ходу и не объяснишь. Можно ли сыграть без дирижера? Можно. Но не «так».

Зубин вышел к нам на сцену, присел на стульчик. И сразу было ощущение, что своей энергией он обнял нас всех — оркестр, хор — и уже не отпускал. И так было каждую репетицию, каждый концерт. Ощущение, что попадаешь под гипноз. Оркестр звучал невероятно, причем двигал нами не страх, не ответственность, а какая-то преисполненность. Единение музыки, каждого человека на сцене и дирижера. Будто создали свой мир.

Вспомнила бы также Шарля Дютуа. У него энергетика другая — более яркая, страстная. Когда он вставал за пульт, сложно было представить, что ему за 80, настолько Дютуа молод душой и идеями.

В первых рядах также будет стоять имя Мариса Янсонса, фантастического дирижера и музыканта, истинного интеллигента, который умел своей харизмой и знаниями собрать оркестр в единое целое за считанные репетиционные часы.

— А неприятные сюрпризы, связанные с людьми за пультом, были?

— Как-то еще в самом начале нулевых Валерий Гергиев должен был дирижировать нашим оркестром. Но, так как был очень занят, отправил на подготовку Джанандреа Нозеду. А Джанандреа был полон итальянского нетерпения. Начал нецензурно ругаться по-русски.

Вообще, когда итальянцы так делают, это может звучать даже забавно, но когда ругаются со злостью — отталкивает. Перед ним сидели все-таки заслуженные артисты, профессора — это еще сейчас молодежь, может, и промолчала бы. Когда Нозеда сказал нашему Валентину Борисовичу Карлову (кларнетист, солист Заслуженного коллектива России, народный артист РФ — прим. авт.): «Почему вы это сыграли как …?», тот встал… «А ты, вообще, тут кто такой?!».

Джанандреа увели за кулисы, провели воспитательную беседу, но оркестр отказался с ним дальше работать, хотя запланировано было 3-4 репетиции. В итоге директор оркестра уговорил нас сыграть один раз всю программу, на этом и разошлись.

С Гергиевым встретились уже прямо перед концертом, и каким-то невероятным образом в процессе у нас все совпало. Играли Прокофьева с удивительной энергетикой. Я не могу найти ответа, как у некоторых дирижеров получается так собирать оркестр.

— Еще кто-то удивлял?

— Геннадий Рождественский, хотя мы к нему привыкли, он у нас появлялся довольно часто. Как-то должны были играть Пятую Чайковского, он открыл партитуру и в своей манере начал: «Так, это я знаю!..». Перелистывает: «Ну, это вы знаете…». Перелистывает еще несколько страниц: «Это не знаете ни вы, ни я… Ладно, встречаемся на концерте!».

— Одного не могу понять: у вас огромный стаж игры в Заслуженном коллективе (в духовой группе работаете дольше всех), обширная сольная карьера, вас ценил Юрий Темирканов. Но не заметил в вашем CV звания Заслуженного артиста. Как с этим обстоит дело?

— На данный момент из государственных наград у меня есть «Благодарность министра культуры РФ за большой вклад в развитие культуры РФ и многолетнюю плодотворную работу». В будущем надеюсь, конечно, на получение «Заслуженного артиста РФ».

— Вы уже упоминали о своей преподавательской деятельности. Что за направление «Оркестровые трудности», которое вы ведете с 2008 года?

— Эта инициатива была изначально представлена руководством музыкального училища имени Римского-Корсакова. Флейтистов было много, оркестров тоже достаточно, поэтому сформировался соответствующий запрос. А, меня, как выпускницу училища и уже опытного оркестрового музыканта, пригласили сначала преподавать именно эту дисциплину и только через несколько лет — специальность.

Изучение оркестровых трудностей — это подготовка молодых музыкантов для работы в оркестре. Соло флейты в различных произведениях могут быть коротенькие, не больше строчки. Но можно в них «заковыряться», не высчитать, сыграть некрасиво. Сложность в том, что ты играешь вместе с оркестром, идет множество разных отголосков, а потом вдруг раз — и надо сыграть соло! Учат-то обычно как: выходишь с роялем, играешь произведение от начала и до конца, вот твои десять минут славы. Это намного проще.

Раньше в учебных заведениях основное внимание уделялось сольному исполнительству и преподаванию. Попав в оркестр, мне приходилось в усиленном и ускоренном режиме учить все партии, искать пластинки, кассеты и CD, чтобы послушать ту или иную симфонию. В те времена нужно было приложить немало усилий, чтобы найти нужную запись. Это сейчас благодаря интернету дело занимает несколько секунд или минут.

— Дилетантский, наверное, вопрос: а нельзя случайно «закиснуть» в оркестре, если вступать нужно не слишком часто?

— Если предстоит играть соло, за которое переживаешь, точно не уснешь. Бывало, конечно, что притуплялись ощущения, если вдруг солист не самый выдающийся попадался. Но это, скорее, исключение. Когда у тебя, скажем, партия 2-й флейты и всего два последних такта игры во второй части концерта, а выступает солист высокого класса, просто немного расслабляешься и наслаждаешься их великолепным исполнением. Практически как слушатель.

Хочу отметить, что Юрий Хатуевич часто ругал тех музыкантов, которые эмоционально не участвовали в игре. Когда в своей паузе кто-то сидел с отсутствующим видом, явно выключившись из процесса. Ему было важно, чтобы после 30-40 тактов музыкант включался в тот контекст, который звучал без него.

И сейчас своим студентам сама говорю: если идет проигрыш, это не значит, что нужно копошиться с тряпочкой, ручки протирать, водичку пить. Даже если не играете, вы участвуете — музыка никуда не делась. Если выйти из образа хотя бы на мгновение, все распадется.

— Как вас воспринимают студенты? И какие они сейчас? Отличаются от вас самой в их возрасте?

— К счастью, воспринимают как авторитета. Насчет того, какие они… Кто-то похож на меня в их возрасте, кто-то, как иногда кажется, живет совсем в другой реальности. Бывает, задаю себе вопрос: зачем вообще им все это надо?

— Можете спросить их напрямую — зачем?

— Когда люди уже учатся в консерватории, не имею права им такое говорить. Они взрослые, это их решение. Мое дело — учить. И я делаю все возможное, чтобы заинтересовать. Все прислушиваются, все стараются, но не у всех находится время на занятия. Его отнимает работа, подработка и так далее. В училище поступают более амбициозные люди.

Сейчас мне крайне редко попадаются ученики, которые заканчивают училище и после этого меняют профессию. Они буквально зубами землю роют, чтобы поступить в консерваторию — хотят работать в оркестре, хотят концерты, хотят всего.

— С чем это связано?

— Возможно, с возрастом. Ребята еще не до конца понимают трудности, с которыми придется столкнуться. Поиск работы, например. Флейт очень много, у нас примерно 45 человек учится по классу флейты только в Консерватории.

— Чтобы вдохновить молодых, вспомните свой самый яркий сольный концерт, который не забыть никогда?

— Чудеснейший концерт был в «Сан Карло» с неапольским оркестром. Потрясающе красивый театр, все вокруг так мило, так красиво, волшебно. Играла ре минорный концерт Карла Филиппа Баха, и так совпала картинка, что все как будто вокруг пело вместе со мной.

Про конкурс в Барселоне уже вспоминала…

Был и другой концерт. Как раз после того, как произошла трагедия с моим первым ребенком, играла ля мажорную сонату Франка в финале сольного концерта в Малом зале Филармонии. Это невероятно страстная эмоциональная музыка, с ее помощью я хотела рассказать слушателям о том, что со мной произошло. И когда я вот так «прорыдалась», поняла, что больше мне сказать нечего. И потом уже играла только в оркестре, до рождения Стефана…

Беседовал Иван Жидков. Фото: Оксана Ивлева, Стас Левшин