Алексей Архиповский о своих инструментах, музыке и Петрозаводске.
В Карелию в третий раз приехал «лучший в мире балалаечник» Алексей Архиповский. В беседе со «Столицей на Онего» он рассказал, сколько у него инструментов, как он их выбирает и почему не произносит ни слова, находясь на сцене.
21 апреля 2026 на сцене петрозаводского Дворца культуры «Машиностроитель» выступил всемирно известный балалаечник-виртуоз Алексей Архиповский, имя которого занесено в «Книгу рекордов Гиннесса». (Концерт был организован агентством «Арт-Престиж»).
Он первым в России применил электронные усилители звука на балалайке, позаимствовав этот метод у гитаристов, и создал собственную технику игры, сочетающую оригинальные акустические приемы (тремоло, дробь и пиццикато) с «электрификацией» инструмента. Музыкант самостоятельно пишет композиции для балалайки, чередуя разнообразные жанры — классику, джаз, фламенко, рок, соул, фанк, этнику и многие другие.
Корреспонденту «Столицы на Онего» удалось пообщаться с ним перед концертом и узнать, как он планирует совершенствовать свои инструменты и чем руководствуется при выборе программы для выступления.
— Алексей, вы очень много гастролируете и по России, и по миру. В Петрозаводске вы выступаете уже в третий раз. Скажите, как вам карельская публика? Почему вы вновь и вновь возвращаетесь в наш город?
— Петрозаводск, на мой взгляд, входит в число городов, которые хочется посещать, в которых хочется играть. Здесь меня привлекает и архитектура, и природа, и люди. Словом, все вместе, одно от другого не отделяется. В этот раз мы даже успели прогуляться по городу, немного покатались на лодочке по озеру.
— Можете рассказать, какой инструмент вы привезли с собой в этот раз?
— Эта балалайка у меня не так давно, она всего лишь пять концертов сейчас отыграла, но у нее интересная история — это работа Семена Ивановича Налимова, который, собственно, и сделал ее как балалайку, которую мы знаем с конца XIX — начала XX века. Этот инструмент у него один из последних — 168-й номер, год создания — 1914. Это был последний год, когда он изготавливал инструменты. В последующие два года он работал, зная, что умрет. В 1916 году его не стало.
А этот инструмент интересный, потому что Налимов, как мне кажется, провел над ним радикальный эксперимент, который я сейчас изучаю — это импульсная балалайка, и она именно такая, какой он ее задумал. Эта балалайка долгое время находилась в Лондоне, и каким-то чудом нам удалось ее выторговать и вывезти оттуда.
У меня была и 169-я модель, а вот это следующая. Всего у Налимова было сделано 170 балалаек. В конце 1914 года он узнает, что болен — туберкулез горла. Как у Паганини — он тоже от этого умер, тогда это было неизлечимо.
Так вот, мастер делает эту балалайку еще будучи здоровым, а следующие два инструмента он изготавливает, когда болеет и там, соответственно, уже делает какие-то компромиссы. А здесь доводит до конца свою уникальную схему. Сейчас исследую ее — воскресил, полтора месяца над ней работал. Интересно, конечно, совсем другой подход.
— Сколько инструментов в вашей личной коллекции?
— Я бы не назвал это коллекцией, это все, на чем я играл или играю иногда. Редко меняю. На мой взгляд, инструмент должен уметь все. Этот сейчас самый перспективный, самый интересный. Он настолько прозрачен, что, как говорится, почти не оставляет следов.
Балалайки, которые попадались мне за эти десятилетия, все равно имеют какую-то свою характеристику. А здесь вот именно быстрота, отдача и прозрачность. Пока изучаю эту манеру, здесь должна быть совсем другая скорость, которая совершенно не прощает ошибок, игнорирует образные ряды.
То есть он находится где-то в доязыковой среде, когда образ еще не сделан. Интересно, но необычно. Учусь этому сейчас.
— Скажите, вы бы хотели самостоятельно изготовить балалайку?
— Ой, у меня слишком много профессий получается — и в электронике, и в музыке. У нас сейчас изготавливается очень интересный перспективный пульт, тоже импульсный, в общем-то, не оставляющий электронных следов. Много планов. Хочу попробовать натуральные жилы, как играли струнники до примерно 1950-х годов. В 1949 году, когда появилась синтетика, на нее потихонечку перешли все — и скрипачи, и гитаристы, и лютнисты.
А раньше веками играли на кишечных струнах. Они более живые, менее скользкие. У них телесность лучше, они живут внутри, не такие механические, как синтетика. В общем, тоже интересно.
На подставку, кстати, хочу вернуть клен, потому что он быстрее. Для изготовления подставок с начала ХХ века обычно используют черное дерево. Я могу долго об этом говорить.
— Как вы совершенствуете свои инструменты?
— По-разному. Например, деки (части корпусов музыкальных инструментов — прим. ред.) ставлю уже, конечно, свои. Приобретаешь иногда поломанные, бесперспективные [балалайки], пружин не хватает, схема не та и тому подобное. Сейчас это вообще большая проблема, потому что старики уходят, и уходят безвозвратно, причем переломанные, прошедшие все тяжкие через непрофессиональных мастеров. Все труднее и труднее найти настоящий инструмент.
— Как вы составляете программу для концерта?
— Нет четкого плана. Все зависит оттого, как балалайка будет играть. Многое завязано также на внимании, которое возникает в зале.
Находясь на сцене, вы практически не разговариваете. Почему так? Вы настолько погружаетесь в процесс, это для вас некое таинство, медитация?
— Музыка должна быть музыкой, она не должна сопровождаться даже какими-то образными рядами. Не надо объяснять ее. Она может стать переживанием, если она живая, или развлечением. Но зачем навязывать свое видение?
Каждый слушает, и если его это трогает, у него появляются свои ощущения, переживания. Целенаправленно давно уже не люблю говорить. Единственный раз в жизни, наверное, говорил, когда выступал на Донбассе.
Ева Экова, Столица на Онего