Балерина Большого театра Алена Ковалева выступила с петербургскими артистами.
И это естественно: Ковалева училась в Петербурге, а танцует в Москве. Уже 10 лет. Сейчас она, как пишут, «на пике формы».
Поскольку афиша театра в последние годы стала однообразней стилистически и резко сузилась по части зарубежных балетов, неудивительно, что душа артиста просит чего-то еще. Так возник вечер под названием «Прима».
Вечер включал две премьеры, московскую и мировую. В первой половине труппа Петербургского балета имени Якобсона показала прошлогоднюю новинку, в Москве ранее не виденную — одноактный опус «Брух. Сюита» в постановке Игоря Булыцына. В нем приняли участие Ковалева и ее партнер, солист МАМТА Иван Михалёв.
Второе отделение занял моноспектакль «Холст I», где Ковалева танцевала с помощью хореографа Константина Кейхеля.
В «Брухе» — редкая музыка композитора Макса Бруха, чье имя стало названием спектакля. Иных задач, кроме как «отанцевать» малоизвестную музыку (и тем самым выразить к ней большое почтение) хореограф не ставил. Можно, конечно, при желании попробовать найти какие-то сюжетно-смысловые отсылки, потому что партитура балета составлена из двух опусов — «Сюиты для оркестра на русские народные мелодии» (использована не вся) и «Сюиты шведских танцев».
Брух, трактующий народные песни почти как гимны, с большим воодущевлением, вольно обходится с темпами, а значит, и с настроениями народной музыки, она у автора дансантна ритмически и темпераментна эмоционально. Такая поздняя романтика.
На деле ничего специально русского или шведского в хореографии нет, это добротная неоклассика, которая, впрочем, не лишена легкой квазисюжетности, в основном любовного толка. Именно «квази», ибо хореографу интересней вглядеться (то есть вслушаться) в темперамент звучания и количество играющих инструментов, в их взаимодействия, выражая это в танце.
Автор чередует сольные эпизоды с двойками, тройками и четверками, а центр балета строит на лирическом дуэте, где как раз и солировали Ковалева и Михалев. Рослая балерина нашла себе подходящего партнера, с которым тщательно проработала главный парадокс спектакля. Он, как ни странно. по восприятию довольно холоден, хотя полон, например, стремительных прыжков. Такой вот парадокс.
Техника классического танца и есть — точка воодушевления постановщика, правда, с многочисленными, не характерными для академизма, деталями. Если балерина упирается головой в живот партнера, какая уж классика. На петербургской премьере
«у меня, например, было ощущение, что в каждом мужском персонаже было что-то от принца и что-то от шута. А в женских – что-то от Жар-птицы и что-то от гимнастки».
Ковалева это подтвердила.
Финальная сцена, когда семь участников танцуют под бодрую аранжировку песни «Дубинушка», тоже проходит с участием Ковалевой и Михалева. Когда бодрость усиливается, растет и некое общее отстранение от всего, кроме темпа. При этом прекрасные солисты Балета имени Якобсона отнюдь не остались фоном для московских танцовщиков.
Моноспектакль «Холст 1» сделан на современную электронную музыку (Константин Чистяков, он же медиахудожник), характер этих всплесков и тресков таков, что думаешь: так, наверно, звучат песчинки в песочных часах, когда в них сыплется песок. На подобное восприятие наталкивает анонс спектакля, из коего следует: это балет о времени.
«Время – единственная настоящая неизбежность», а потому «оно вечно ускользает, растворяется, возвращается вспышками воспоминаний…».
Такое глубокомыслие, несомненно, требует предельной абстракции танца. Он разворачивается на белой широкой дорожке от задника к рампе, с активной боковой подсветкой, образующей на полу поперечные полоски, а в воздухе – скрещивающиеся стрелы-арки (художник по свету Ксения Котенёва).
Ковалева в черном трико с декольтированной спиной долго стоит на одном месте, активно работая руками. Потом начинает продвигаться, варьируя и повторяя полуповороты, диагональные позы и снова — изгибы рук. Движение своеобразное: руки и ноги всегда в деле, а спина почти неподвижна. Она не гнется. Возможно, так задумано? Вертикаль навсегда?
Фигура исполнительницы то тонет в дыму, то резко высвечивается, дискретность и пульсация сменяются плавностью, но ненадолго, пуанты есть, но о выворотности заботиться не нужно. Человек в концепции Кейхеля предстает роботом времени и пространства, а зачем роботу выворотность?
Я бы не сказала, что постановщиком достигнут заявленный в преамбуле эффект:
«Пространство сотрясается, время закручивается в спираль».
Уж очень такие слова обязывают. Как и фраза в пресс-релизе, прочитанном до показа:
«спектакль, гениально протанцованный».
Да и «ускользающий эффект» во вполне материальном танце Ковалевой не виден. Дым, обильно пущенный на сцене, ускользает, да. Свет, доходя до изощренности, тоже бывает почти невидим. А танец — весом.
Но, возможно, это и правда
«биографический монолог и попытка рассказать о своей жизни посредством тела».
Только донельзя условный. Почему нет? Бенефициантка, я уверена, довольна: балет резко отличается от репертуара в Большом театре, где у нее Эгина. Аспиччия. Мехменэ-Бану, Кармен и Мирта. Разве только Черного лебедя может немного напомнить. Как он тайком разминает крылья в уединении.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
