В Альметьевске состоялась Школа-фестиваль «Донбасский экспресс–2026», объединившая 89 молодых музыкантов из более чем 15 регионов России. Она стала 24-й за историю проекта, а в настоящее время в Калининграде проходит уже 26-я Школа-фестиваль – заключительная в сезоне 2026 года. Программа в Альметьевске включала мастер-классы, семинары по истории и теории музыки, лекции по русской литературе и искусству, уроки живописи, кинопросмотры с обсуждением и концерты педагогов-наставников. В один из дней проекта музыкальный критик Надежда Травина побеседовала с его художественным руководителем и основателем Творческой мастерской Леонидом Игоревичем Лундстремом.
– Какие задачи, кроме профессионального мастерства, ставит Школа-фестиваль «Донбасский экспресс» перед участниками?
– Здесь ставятся животрепещущие вопросы, и на некоторые из них находятся ответы. Для меня это невероятно интересно. На одной из лекций был потрясающе поставлен вопрос о вдохновении: вдохновение – это некий дух. Это может быть дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия, а может быть дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви. Мы все время возвращаемся к выяснению, где верх и низ, добро и зло, красота и эстетика. Красота знает, где добро и зло. Ради этого мы и позвали нашего друга, замечательного художника Константина Сутягина.
– Расскажите, пожалуйста, о проекте в этом году: сколько приехало детей, откуда они, как проходил отбор? Как вы определяете, кто должен стать участником?
– Если честно, какого-то безошибочного способа определить это у меня нет, мы делаем это интуитивно. В этом году у нас 89 участников. Мы стараемся приглашать детей из разных регионов, в том числе из (старых) новых. Когда только начинали работать с ребятами оттуда, принимали практически всех, кого нам рекомендовали. Сейчас постепенно складывается понимание, кому такая школа действительно нужна и полезна.
Одна из наших задач – собрать ребят вместе, чтобы они учились друг у друга. Поначалу кому-то прежде всего требовалось освоиться и прийти в себя, теперь ситуация иная. Изменилось наше собственное ощущение задачи. Сначала казалось, что главное – помочь пережить трудное время, сейчас хочется еще и посеять что-то, пусть результат проявится через год, десять или даже пятьдесят лет.
Нынешний масштаб стал возможен благодаря Президентскому фонду культурных инициатив, который поддерживает нас уже в пятый раз. Когда мы начинали, даже не мечтали о финансировании. Все возникло довольно спонтанно. Теперь появилась возможность проводить школу полноценно.
– А сколько среди участников москвичей? Есть ли определенное соотношение между ними и ребятами из регионов? Региональным участникам отдаете приоритет?
– В первую очередь мы смотрим на человека, а не на место, откуда он приехал. Но если выбирать между ребятами сопоставимого уровня из Донецка и Москвы, скорее пригласим ученика из Донецка. Хотя среди московских участников тоже есть те, без кого мы уже не представляем нашу школу.
В этом году мы, например, обратили внимание на ребят из Азнакаево. По тому, как они подготовлены, сразу видно работу хороших педагогов: поставлены руки, есть необходимая основа. Без этого никуда. Каким бы сильным ни был внутренний огонь, музыканту нужен инструмент, чтобы его выразить.
Сегодня мы занимались с учениками и снова почувствовали, какое это счастье – иметь возможность посвятить целый час двум тактам. Не просто «отработать» их, а углубиться по-настоящему: услышать каждую ноту и добиться того, чтобы она всякий раз рождалась заново, была новой – в зависимости от того, что мы понимаем и чувствуем в музыке. Это непросто, но с некоторыми ребятами уже можно над этим работать.
– Заметна ли разница в подготовке между учениками специализированных московских школ и детьми из регионов – например, из Курска или Белгорода?
– В технической подготовке разница, конечно, бывает заметна. В специализированных школах сильный отбор, другие возможности и задачи. Но я бы посмотрел на этот вопрос и с другой стороны.
У меня есть опасение, что раннее и очень интенсивное развитие техники иногда ослабляет развитие самого человека. Техника нужна музыканту, чтобы выразить то, что он понимает и чувствует. А порой ученик уже многое умеет исполнять, но ему еще предстоит понять, кто он сам и что хочет сказать музыкой. У ребят из региональных школ соотношение технических возможностей и личного развития иногда выглядит естественнее. Допустим, я встречаю талантливого пятнадцатилетнего ученика из провинции, который по уровню подготовки сильно уступает сверстнику из специализированной школы. Но как личность, как человек со своим музыкальным ощущением он может оказаться очень интересным. С ним есть куда двигаться.
Система жесткого отбора не всегда оставляет место тем, кто раскрывается позже. А талант далеко не обязательно проявляется рано. Бывают яблоки июльские, августовские, сентябрьские и даже октябрьские. Люди тоже созревают в разное время. С учениками, которые рано освоили сложную технику, бывает приятно заниматься, но иногда возникает вопрос: как помогать им учиться дальше? Они как будто все умеют, а собственный голос еще не нашли. Нельзя сначала научить человека «плавать», а потом налить в бассейн воду. Фраза звучит смешно, но для меня это серьезный вопрос: музыку нельзя оставлять «на потом».
Здесь можно вспомнить и историю Моцарта и Сальери. Для меня это в том числе история о столкновении живого, не всегда поддающегося объяснению дара с представлением о музыке как о системе правил и достижений. Пушкинский Сальери убивает Моцарта не просто из зависти. Он говорит: «Я избран, чтоб его остановить». Моцарт опасен для системы, которой Сальери посвятил жизнь: своим существованием он показывает, что можно иначе.
Часто приходится сталкиваться, как отторгается целостная потребность к взлету, музыканту сначала подрезают крылья: вы должны научиться правильно ходить под правильными углами, а потом, говорят, добавим музыку. Происходит отбор тех, кто согласен с таким порядком. Они продвигаются по иерархии. В итоге получается железобетонная система. Если копнуть глубже, за разговором о музыкальном образовании стоят очень серьезные вопросы.
– Что происходит с детьми после участия в школе-фестивале? Вы следите за их успехами? Продолжают ли они общаться с вами, участвовать в других проектах?
– Это для меня болезненный вопрос. Конечно, хочется участвовать в их жизни и дальше. Хочется не просто показать ребенку, какие возможности открывает музыка, но и помочь ему развиваться. Однако сейчас наши встречи в основном проходят несколько раз в год: кто-то приезжает на следующую школу, с кем-то удается позаниматься снова.
Очень многое зависит от того, как выстраиваются отношения с педагогом ребенка. У нас есть хорошие примеры сотрудничества с преподавателями на Ямале, в Нижнем Новгороде, в Москве. Мы обсуждаем учеников, советуемся друг с другом и дополняем работу друг друга. Для меня это идеальный вариант: не забирать ребенка к себе со словами «теперь я научу тебя по-настоящему», а работать вместе с теми, кто занимается с ним постоянно.
В педагогике порой встречается подход: «Забудь все, чему тебя учили раньше». Наш принцип, пожалуй, противоположный: все, чему тебя учили, начнет получаться. Ничьи усилия не должны пропасть – ни усилия ребенка, ни труд его преподавателя. Даже то, что прежде не удавалось, может обрести смысл и сложиться в единое целое.
Конечно, я не могу взять под свое крыло всех: за год через наши занятия проходят десятки учеников, иногда почти сотня. Но если помочь ребенку что-то понять самостоятельно и найти общий язык с его педагогом, постоянная опека уже не потребуется. Это как научить человека качаться на качелях: дальше он может делать это сам.
Мне бы хотелось, чтобы со временем из этих связей выросло педагогическое содружество – не из нескольких человек, а, возможно, из пятидесяти, семидесяти, восьмидесяти преподавателей. Нас объединяли бы не только общие приемы или принадлежность к одной школе, но и понимание главной задачи: искусство должно проявлять смыслы.
Также мне бы хотелось стать «инструктором по балансам»: показать, как держать равновесие на лыжах, проходить поворот, ехать на велосипеде. Когда движение освоено, человек получает свободу. А для музыканта важно еще и соединить эту свободу с собственным пониманием жизни.
У нас многое сначала возникает в живой работе, а уже потом обретает форму. Надеюсь, что и это сотрудничество со временем сложится во что-то устойчивое.
– Сейчас в школе-фестивале представлены фортепиано, скрипка, альт, виолончель, хор и оркестр. Планируете расширять список направлений – например, приглашать духовиков, теоретиков, композиторов?
– Да, такие планы есть. Теоретики, кстати, с нами уже работают постоянно – например, доцент Московской консерватории Григорий Александрович Рымко. Было бы интересно пригласить и ребят других специальностей, но мы стараемся не расширять направления просто по плану.
Для нас важно встретить человека, которому интересна наша работа и который интересен нам. При этом ему совершенно не обязательно во всем разделять наши взгляды. Важнее быть единомышленниками по существу. Так что планы есть, но многое зависит от того, как сложится жизнь.
– Еще одна особенность Школы-фестиваля — дети не только занимаются музыкой, но и смотрят фильмы, знакомятся с другими видами искусства. Зачем это нужно?
– Я часто обращаюсь к Валентину Григорьевичу Распутину. У него есть прекрасная книга «Что в слове, что за словом?» Для себя я переношу этот вопрос на музыку: что заключено в музыкальном высказывании и что стоит за ним?
Распутин, обращаясь к молодым людям, задает вопрос: что значит быть современным? Один из важных для меня ответов – научиться отличать подлинное от его подобия, настоящее от муляжа, от того, что только кажется настоящим. Иначе можно потратить жизнь на чужие цели и локти кусать – «Не в свои сани не садись».
Я иногда слышу от ребят: «Нужно очень много заниматься, потому что мест мало, а нас много». Но одна из наших задач – помочь каждому понять, что у него есть свое место. Его не нужно отнимать у другого или занимать только потому, что оно освободилось. Нужно найти собственное.
Для этого важно учиться различать, что действительно ценно. Когда человек почувствовал настоящее, ему самому уже не хочется менять его на стекляшки. Причем мы не можем просто однажды объяснить это детям и считать вопрос решенным. Каждый из нас ежедневно сталкивается с таким выбором. Мы лишь старше и можем искать ответ вместе с ними.
– Какими вам кажутся современные дети, которые занимаются музыкой? Отличаются ли они от учеников, с которыми вы работали десять лет назад? Горят ли у них глаза, стремятся ли они к чему-то большему – или их приходится постоянно тормошить?
– Мы находимся в особом положении. Обычно педагогу приходится бороться за внимание детей, а к нам приезжают ребята, которые сами хотят заниматься. Им важно то, что мы можем им дать. В некотором роде мы им нужны. Когда возникает атмосфера взаимного внимания, они замечательно раскрываются.
Иногда мне кажется, что сегодняшние дети даже лучше, чем раньше. Хотя сказать так однозначно нельзя. Был период, когда я замечал у ребят сильный настрой на практический результат – то, что можно назвать «презренной пользой». Часто он исходил скорее от родителей. Очень ценно, когда любящие родители не заставляют талантливого ребенка подчинять все расчету и быть прагматиком.
В последнее время я, кажется, чувствую перемену. Ребята бывают мало осведомлены о каких-то вещах, зато в них есть открытость. У них еще сохраняется ощущение чего-то своего, подлинного – того, что нельзя продать или обменять на быстрый успех. В этом смысле я настроен оптимистично.
Конечно, обстоятельства бывают разными, но свобода и смелость порой появляются именно тогда, когда перестаешь цепляться за гарантированный результат. Тогда могут появиться и юмор, и дерзновение, и свобода. А без свободы в музыке ничего не получится.
– В этом году мы отмечаем 110 лет со дня рождения Олега Леонидовича, а в следующем будет 80 лет с момента приезда оркестра в Казань. Вы ощущаете связь поколений?
– Наша Творческая мастерская, быть может, в каком-то смысле подсознательное желание повторить в новых формах дух, который был в оркестре: дух товарищества и служения, высочайший профессионализм. Когда собирались такие люди, невозможно было ограничиться просто ремесленничеством. Мне кажется, что-то похожее у нас получается.
– Леонид Игоревич, а что для вас музыка?
– Музыка меня интересует не сама по себе, а как окно, через которое можно прояснить, «зачем жить, за что умирать». Меня интересует встреча с близкими мне художниками-пророками – Моцартом, Бетховеном, Шостаковичем, Чайковским. Я воспринимаю их как людей, предъявляющих подлинную жизнь, а музыку – как ее преломление через их личность.
Беседовала Надежда Травина