Даниил Гаркунов — выпускник Третьей Молодежной программы оперных артистов театра «Геликон-опера», уже успевший удивить и зрителей, и музыкальных критиков проникновенным образом Тома Рейкуэлла в премьерной серии спектакля «Похождения повесы» И.Ф. Стравинского в «Геликоне». Кстати, за эту роль Даниил получил номинацию в категории «Лучший дебют» X Национальной Премии «Онегин». Нынче молодой тенор, в сентябре ставший солистом «Геликон-оперы», активно осваивает репертуар и готовится к своей первой сольной программе в рамках нового цикла «Концерт-портрет». 10 марта Даниил вместе с Михаилом Егиазарьяном представят в «Геликоне» цикл «Любовь поэта» Р. Шумана.
— Прошло полгода с того момента, как ты вошел в состав геликоновской труппы после успешной стажировки в Молодежной программе театра. Изменилось ли твое восприятие театра в качестве солиста?
— Конечно, изменилось. На первых порах во время обучения в Молодежной программе было сложно — незнакомое тебе место, незнакомые тебе люди и, естественно, ты всего стесняешься и с опаской щупаешь начало театральной жизни. Для меня это был первый театральный опыт и первая работа. Со временем, постепенно, я стал все теснее и теснее вливаться в театральную жизнь.
— А как ты сам изменился?
— Я сделал конкретный шаг вперед, раскрылся и в актерском плане, и в вокальном. Актерское мастерство мне помогло вывести голос на новый уровень, и я безмерно благодарен за это всем моим старшим коллегам. И еще, очень важно для меня, — здесь принимают мою органику, хотя до того, как я пришел в Молодежку, мне было трудно воспринимать себя — я относился к себе не очень хорошо. А здесь мне помогли полюбить себя в большей степени.
— Твоя первая роль в качестве солиста на сцене «Геликона» — Том Рейкуэлл в «Похождениях повесы». Роль сложная, противоречивая, не сказать, чтобы легкая и с вокальной точки зрения, не только актерской. В «Геликоне» три Тома — и все абсолютно разные, со своей изюминкой. Твой Том — тонкий, ранимый, беззащитный и сильный одновременно. Как ты пришел к такому образу? Тебе кто-то подсказал рисунок роли?
— Это больше моя органика так подействовала (смеется). Мне кажется, к каждой роли, которую мне выдают, я применяю ту черту характера и тот образ, который раньше я в себе то ли немножко подавлял, то ли блокировал, и каждый раз я раскрываю себя с совершенно новой стороны. А здесь, в «Повесе», произошло полное раскрытие, потому что, признаюсь, в какой-то степени у меня есть параллели с этим героем.
Несмотря на то, что постановка Дмитрия Бертмана предполагает наличие этакого внутреннего чертика внутри Тома, все равно во мне оставалось что-то светлое, наивное, какое-то волнение перед неизведанным и тяга к нему. Одновременно — и страх, и тяга. Как у камина, когда сидишь и греешься, хочешь поближе, но — обжигает, или как мотылек, летящий к огню и сгорающий в нем.
— Что было самым сложным для тебя в этой роли?
— Наверно, воплощение образа в первом действии, в пасторали. У меня возникло такое ощущение, что тут надо было сыграть самого себя, а самого себя сложно сыграть — я еще тогда щупал, не все понимал. Но сейчас более-менее я представляю свою органическую составляющую, особенно в этой роли, и тот мечтательный Том в первом действии — я такой и есть в действительности, в повседневности.
Сейчас, конечно, я начинаю задумываться обо всех нюансах, которые меня окружают, а тогда во мне играл мальчишеский задор. Реально — мальчишка Том.
— А мне почему-то казалось, что один из самых сложных моментов — это сцена в борделе Матушки-гусыни. Дмитрий Бертман решил ее так, что, когда Том поет Каватину «Любви так часто изменяют», такую трагичную, томительно-страдающую и пронзительно-печальную, а вокруг него скачут фрики и проститутки, возникает дикий контраст музыки и действия, такой, что сердце разрывается.
— Да, эта сцена сложная, но тут мне помогла моя черта — абстрагирование от всего вокруг и сосредоточенность на себе, своих ощущениях и эмоциях. В тот момент, стоя на сцене, я вспоминал свои юношеские ощущения в 16-18 лет, когда ты сидишь дома поздно ночью и тебя накрывает ощущение одиночества, и нет никого рядом, чтобы можно было поделиться этим. Я тогда часто разговаривал с Луной…
В нашем спектакле, как раз в этой сцене в борделе, ты стоишь и смотришь на софит — лунный свет. Этот луч света падает на тебя, и снова возникает ощущение одиночества и некоей обреченности, когда ты сам не понимаешь, что делаешь. Здесь и сомнение, и одиночество — все вкупе. У Стравинского и Бертмана очень много разных наслоений мыслей.
— Кстати, Святослав Рихтер говорил: «Каватину Тома послушайте в день моих похорон! Никаких слов про меня, только эти: про любовь и измену». Он вообще «Похождения повесы» обожал. Потрясающая музыка.
Возвращаясь к постановке «Повесы» в «Геликоне», в начале сезона телеканал «Россия-Культура» записал киноверсию спектакля, а тебя выбрали на роль Тома. Ты стал еще и киноактером и дебютировал на съемочной площадке. Скажи, как проходила съемка, что ты испытывал тогда?
— За несколько дней перед съемками, естественно, меня трясло невероятно. Я не представлял, как все это будет происходить, и слишком был сосредоточен на себе. Хотя сейчас внушаю себе, что не имеет значения, какое будет мероприятие, масштабное или камерное, федеральное или частное, очень важно ловить состояние, называемое «Hakuna matata». То есть ты досконально знаешь то, что делаешь, ты к этому готов, у тебя все отработано, все отпето, поэтому никаких сомнений и лишней суеты быть не должно.
Но у меня с камерами были особые отношения. Когда-то кто-то мне сказал, что «камера тебя любит, а ты камеру — нет». Сейчас я отношусь к камере уже полегче, но все равно мне к ней нужно привыкать, так или иначе. К тому же съемка оперного спектакля не совсем похожа на съемки фильма — там все происходит немного по-другому. Нюанс в том, что и нотный текст, и текст либретто — один и тот же и, как нам говорил режиссер Илья Ильин, нужно сохранять интонацию, все мизансцены в точности с нотами, то есть не отклоняться от этого канона, чтобы не было склеек, складок, противоречащих друг другу. А в кино, мне кажется, по-другому. Там тоже многокамерная съемка, но в театре можно оттолкнуться от эмоционального воплощения, а здесь все по канону одной и той же эмоции.
С «Повесой» нюанс был в другом. За несколько дней до съемки меня просто трясло, так я боялся камер, а в день съемки, когда я пришел и мы начали снимать, все происходило очень быстро, на таком спокойном уровне, что я совсем не переживал, просто делал свою работу и вживался в роль. И напрочь забыл про камеры! Хотя там была многокамерная съемка, и кран, и телега, но я не обращал на это внимание, не зацикливался на том, что идет съемка спектакля.
Получилось, что я поймал то самое состояние «Hakuna matata» непосредственно в процессе. Поэтому никаких сложностей я не испытывал. Спасибо за это потрясающей команде телеканала «Россия-Культура», они профессионалы высочайшего уровня. Тяжелее всего было снимать последнюю сцену в сумасшедшем доме, когда я сидел в клетке и умирал. Надо было несколько раз повторить, и было сложно, да и голос к вечеру уже устал.
— Конечно, ведь вся съемка проводилась в течение одного дня.
— Да, с 11 утра до 23 вечера. Это огромная нагрузка для голоса. Но, тем не менее, я выдержал. И в спектакле сыграл, и в съемках поучаствовал. На самом деле, я очень жду премьеру «Похождений повесы» на экране.
— Какое место в твоей жизни занимает Стравинский? Как тебе отзывается его музыка?
— Вот это интересный вопрос. У меня есть такая особенность, что я редко слушаю классическую музыку. Тем не менее исполнять ее я люблю, обожаю и делаю это с удовольствием. Помню, когда я ехал сдавать госэкзамены в Ростовскую консерваторию, на поезде, в этот момент как раз надо было учить «Повесу», я скачал запись, еще советскую.
— Может, это была запись из Камерного театра Покровского? Именно там была премьера в 1978 году. Ставил Борис Александрович Покровский, а дирижировал Геннадий Николаевич Рождественский.
— Возможно. Я услышал терцет, где Том поет с Бабой-турчанкой и Энн, которая уличила их в заговоре, и такое там сосредоточение происходило, такой трепет в этой музыке… Именно в этот момент я понял, что хочу спеть Тома.
— Мне кажется, что ты, как композитор, иначе воспринимаешь музыку, не так, как другие певцы.
— Да, думаю, это тоже влияет. С этим согласен.
— Как у тебя возникла тяга к сочинительству, в каком возрасте ты начал писать музыку?
— Мой первый опыт начался где-то в 16-17 лет. В основном работаю не в классическом академическом формате, а пишу песни, скорее, эстрадного плана. Причем эстрады не трендовой, которая везде продвигается, а немного другой. При сочинительстве больше опираюсь на смысловую составляющую текстов — я пришел к этому почти сразу. А в своих первых попытках я сочинил какую-то песню под фортепианный аккомпанемент, и это была легкая, пейзажная, пасторальная композиция. Если текст пересказывать —
«Лес в ночной тиши шумит своей листвой,
там средь горных вершин, где холм порос травой
город спит. Он устал.
Звезда горит там, где причал».
Ну, чистая лирика, пейзажная пастораль. Это потому, что я очень люблю природу и мне очень нравится гулять по лесу (улыбается), правда, в последнее время редко это происходит. Сейчас жду весну, чтобы гулять. Так что первый мой сочинительский опыт был связан с природной лирикой, потом я попробовал себя в роли романтика, сочинил романс.
— А слова кто писал?
— Я сам. Все тексты, на которые я пишу музыку, сочиняю только сам.
— Так ты еще и поэт.
— Ну да, и стихи тоже есть. Такие мальчишеские тексты были сначала… Сейчас у меня много метафоричных, эпитетальных стихов и песен. Кстати, я пишу и оркестровую музыку, правда, редко. Дело в том, что я не учился композиции и постигал все самостоятельно, опираясь на свои внутренние ощущения, когда хочется что-то переосмыслить, понять, воссоздать. Я экспериментатор в плане творчества — в эстрадной музыке есть свои направления, жанры, и там я тоже разноплановый. Видимо, во мне все еще идет внутренний поиск.
— 10 марта в «Геликоне» стартует новый проект — цикл «Концерты-портреты», и ты его открываешь, исполняя «Любовь поэта» Р. Шумана. Как возникла идея, кто это все придумал?
— Автор идеи и вдохновитель проекта — Михаил Егиазарьян.
— А почему он выбрал тебя, как думаешь?
— Это трудно объяснить. Почему он выбрал именно меня, а не кого-то из уже опытных известных солистов, которые много лет работают в театре и которым есть о чем рассказать – я не знаю. Видимо, это был его смелый ход. Возможно, он увидел во мне образ романтика, и на фоне этого родилось предложение спеть цикл «Любовь поэта». Ну, и как-то это все разгорелось.
— Как ты себе представляешь этот формат «концерт-портрет»?
— Как Михаил описывал, сначала мы исполняем весь цикл, а потом начинаем беседовать на разные темы, но вокруг нашего основного тезиса — «Любовь поэта» и всего, что с ним связано. При этом цель — завлекать не только меня как собеседника, но и зрителей тоже, то есть это будет своего рода интерактив, обмен мнениями, некий художественный поиск. Будем вместе искать ответы на разные вопросы.
На самом деле это достаточно интересно, ведь одно дело, когда ты приходишь и чисто для себя определяешь какие-то вещи, но при этом возникает ощущение, что не с кем обсудить те или иные переживания, мысли после спектакля или концерта. А этот формат интересен тем, что всё, что услышали, и всё, что будет говорится, непосредственно обсуждается в самом процессе. То есть ты сразу получаешь какой-то отклик от зрителей.
— Кстати, ты не боишься неудобных вопросов, которые зрители могут тебе задавать?
— На самом деле, есть какое-то волнение, я ведь человек, который к интервью относится слишком ответственно и от излишнего требования к себе, случается, не могу раскрыть самого себя полностью и поделиться своим мнением по тому или иному вопросу. Но важно помнить, кто ты такой. Даже несмотря на то, что я не настолько начитанный, еще достаточно юный молодой человек, только вступивший на путь оперного певца, мне наверняка будет что сказать. Главное – желание ответить на вопросы.
— Какие у тебя отношения с Шуманом?
— У Шумана я еще не пел ни одного произведения. это мой первый опыт, но он мне близок, может быть, по вибрациям, эмоциям. Мы пока не так много репетировали, чтобы я через себя прогнал эту музыкальную составляющую и определил, какой характер имеет музыка и сам вокальный цикл. Но могу сказать точно, что Шуман — такой же романтик, как и я.
— О, да, причем именно сумрачный романтик.
— Как раз хотел сказать, что для меня он — темный романтик. Самое опасное для исполнителя — не слишком сильно в эту темноту углубляться, потому что это влияет не только на психологическую составляющую, но и на голос. И если ты будешь петь этот цикл достаточно сумрачно, темно, то ты попросту его не споешь.
У меня есть такой момент, что если надо погрузиться в музыку, то я в нее окунаюсь, но стараюсь при этом держать свое сознание. Самое главное — ловить ощущение присутствия, а не углубления. Это мироощущение — темная точка среди этого всего светлого пятна — можно считать, и есть путеводная звезда, к которой ты идешь и достигаешь цели… Но, вообще, мне надо побольше Шумана слушать.
— Возможно, какие-то свои произведения ты внесешь в программу?
— Да, мы планировали, что, наверно, я исполню свой романс. У Михаила есть концепция представить меня в более романтическом амплуа. В целом, если мне посчастливится показать свое творчество, с удовольствием его покажу.
— Продолжи предложение: каждый тенор мечтает спеть…
— Каждый тенор мечтает спеть? Я, наверно, необычный тенор, потому что у меня нет мечты спеть какую-то партию (смеется). Как я описывал в своей биографии к буклету Молодежной программы, у меня нет идеальной партии-мечты или роли, которую я хотел бы воплотить, мне интересна каждая роль, которую мне посчастливится исполнить. Но, если следовать стереотипам, то у меня в голове крутится La donna è mobile.
— Так это же прекрасно!
— А если говорить о своих желаниях — я бы с удовольствием исполнял музыку Свиридова. У него есть изумительные циклы на стихи Есенина «У меня отец крестьянин» и «Отчалившая Русь».
— Неужели Ленского не хочешь спеть?
— Мне говорят, что рано, именно по внутренней составляющей. В какой-то степени я солидарен — мне кажется, в этом образе сокрыт невероятно глубинный образ и, прежде чем его воплощать, нужно уметь совладать со своими эмоциями и чувствами.
Реально, надевая на себя роли, важно понимать, что ты надел, но не внедрил их в себя. Ты — артист, ты просто облачаешься в эту роль. Конечно, те или иные образы будут тебе откликаться, потому что твои субличности будут проявляться так или иначе, но очень важно держать их на расстоянии, соблюдать границы, чтобы не было излишней экспрессии.
— Какие роли в этом сезоне ты планируешь спеть?
— Скоро будет Том Рейкуэлл в «Похождениях повесы», весной — Парис в «Прекрасной Елене», Альмерик в «Иоланте», Солдат в «Императоре Атлантиды», Сопель в «Садко», ну и в премьерном «Князе Игоре» пою Ерошку. И еще Принц в «Золушке».
— «Золушка» — чудесный спектакль, и прекрасная музыка Леонида Вайнштейна! А слова там какие, сама жизнь. Как у Шостаковича, кстати, не зря же Вайнштейн был учеником Кара-Караева, который учился у Шостаковича.
— Мне очень нравится эта музыка! Она непростая, но при этом настолько сказочная и мелодичная, что просто заслушиваешься. Там есть очень много разных интересных гармоний, созвучий, которые ты слушаешь, будто мед, не терпкий, как из хвойных цветов, а такой мягкий, ароматный, лесной.
— Хотелось бы тебя в главных партиях увидеть.
— Думаю, будет обязательно. Окрепну, надеюсь (улыбается). С каждым выходом на сцену я становлюсь увереннее в своих силах и возможностях. Главное — быть в себе уверенным, притом не только психологически, но и в своей школе, в вокальной технике, чтобы она срабатывала непосредственно автоматически, а не ты следил за каждым процессом и заставлял себя так или иначе что-то из себя выдавливать.
— Желаю, чтобы тебе всегда пелось легко и свободно!
Беседовала Ирина Шымчак