В жизни героини этого интервью было немало ярких событий. В знаменитом телепроекте «Большая опера» ее остановили в шаге от победы, после стажировки в Молодежной программе оперных артистов она стала солисткой московского театра, а перечисление призовых мест на многочисленных конкурсах, в которых она участвовала, займет немало времени. И вот, в сентябре 2026 года Валентина Правдина, солистка театра «Геликон-опера», одержала блистательную победу на одном из самых значимых для оперных певцов конкурсе — им. Евы Мартон в Будапеште. Событие, и в более мирные годы ставшее бы сенсацией, а уж в текущем мировом контексте и вовсе кажущееся невероятным. О том, как судьба привела Валентину к этой победе и о многом другом вы узнаете из этого разговора.
— Ты только что вернулась из Будапешта, где покорила саму Еву Мартон на VII Международном конкурсе вокалистов им. Евы Мартон, который считается одним из самых престижных для оперных артистов. Какие у тебя остались эмоции после этого состязания?
— У меня случилось насыщенное лето, можно сказать, судьбоносное. Я вышла замуж, съездила на конкурс вокалистов в Портофино, заняла там третье место, отправилась в Будапешт и победила на конкурсе Евы Мартон. До сих пор не могу поверить, что это все происходит со мной — я настолько преисполнена вдохновения, что каждый день для меня как праздник.
В принципе, у меня всегда такое возвышенное состояние, когда я иду на работу, но сейчас во сто крат больше. На протяжении недели я нахожусь на таком подъеме, и мне это нравится. У меня такое ощущение, что я получила мощное подтверждение своей многолетней работе, будто наконец свершилось это признание. Причем оно настолько сильное, насколько сильно я себя отдаю.
— Что на тебя произвело наибольшее впечатление во время конкурса?
— Музыкальная Академия им. Ференца Листа — невероятной красоты здание, дом музыки, дом в самом теплом смысле этого слова. Он настолько пронизан духом поколений великих музыкантов, которые там творили! Прекрасен и Венгерский оперный театр в Будапеште — я тоже там была в первый раз, а в здании театра на главной сцене проходил финальный концерт. Настоящий Императорский театр. Наверно, я впервые пела в таком театре.
Еще одно незабываемое впечатление — во время конкурсных состязаний я пообщалась с маэстро Анатолием Гусевым (мы с ним уже встречались на мастер-классах в «Геликоне») и получила от него мощную поддержку. Никогда не забуду его слова:
«Выходи на сцену и знай, что как минимум один человек в зале тебя любит по-отечески, тебя поддерживает и принимает любую».
Это было очень важно для меня.
— С Евой Мартон удалось поговорить?
— Да, получилось немного пообщаться. Первое впечатление, когда она вышла на открытии конкурса на сцену — легенда. Хотя, это не совсем правильное слово по отношению к человеку, на котором я, по сути, выросла.
Я часто слушаю ее записи, она — одна из лучших драматических сопрано. И в этот момент, когда я увидела ее воочию, у меня возникло такое же ощущение, когда я впервые увидела Елену Васильевну Образцову. Это сложно передать словами. Как будто икона ожила перед тобой — человек, которого до этого ты видел только на фотографиях, в видеозаписях, вдруг стоит на расстоянии нескольких шагов.
В первый раз мы встретились с Евой Мартон в коридоре перед вторым туром: она мне пожелала удачи, а я от этого заволновалась еще сильнее. Потом мы уже пообщались на мастер-классах после конкурса, она мне сказала много приятных слов и посоветовала, чтобы я не терялась с дирижером:
«Никогда не иди под дирижера. Пусть он под тебя идет».
Часто так бывает, что у певца возникает стеснение, когда он в первый раз работает с новым дирижером. Ева заметила, что, когда в финальном туре я пела «Чардаш» Розалинды из «Летучей мыши», он был не так хорош, как тогда, когда я его исполняла уже на финальном концерте. Там я сама задавала темп, движение, настрой.
— Два года назад генеральный директор Венгерского оперного театра Сильвестер Оковач наградил тебя призом на Международном конкурсе оперных артистов им. Галины Вишневской — участием в спектакле Будапештской оперы. Приглашение еще не использовано?
— Да, и надеюсь, что этот момент наступит, мне бы очень хотелось там спеть.
— После победы в конкурсе ты вернулась в Москву, в родной «Геликон» и сразу же попала «с корабля на бал», то есть в спектакль «Турандот», где с прошлого сезона поешь Лиу. «Самые желанные для меня — партии прекрасных и чистых душой девушек, которые сталкиваются с жестоким миром, которые способны на многие мужественные поступки. Это, например, Лиу из «Турандот», отдающая свою жизнь за любимого человека, или Мадам Баттерфляй, убивающая себя, чтобы спасти свою честь и будущее своего ребёнка», — помню твой ответ для буклета Молодежной программы в 2023 году. С тех пор ты блистательно исполнила роли и Лиу, и Мадам Баттерфляй, и Энн в «Похождениях повесы», и Виолетты в «Травиате», и Леоноры в «Трубадуре», и Антонии в «Сказках Гофмана», и многих других. Как ты вживаешься в эти образы? Что помогает тебе не повторяться?
— На самом деле, я не знаю, как ответить на этот вопрос (смеется). Я бы сказала, что это они, мои героини, в меня вживаются. В зависимости от музыкального языка, от их фраз, от их действий, я в них вхожу, и так получается, что они меня направляют на сцене, а не я — их. Сама не понимаю до конца, как это работает, наверно, это феномен актерства: когда ты выходишь на сцену, перестаешь жить своей жизнью и начинаешь жить жизнью своего героя. Меня это до сих пор удивляет.
Когда я вводилась в «Травиату», ко мне после третьего-четвертого спектакля подошел Александр Августович Бородовский, ответственный режиссер, и сказал: «Ты так классно там сделала!». А я вообще не помню, чтобы я что-то так делала. Как будто моя героиня, а не я, живет здесь и сейчас, и она это делает, она реагирует на фразы, действия других героев, которые ей что-то говорят.
Безусловно, для этого нужно иметь большую подготовку — я должна вокально быть уверенной в нотном материале, знать и понимать весь текст, не только свой, но и партнеров. И это, конечно, очень сильно помогает. На самом деле, да, у меня ощущение, что не я вживаюсь в роли, а они вживаются в меня.
— Не могу не спросить про Энн Трулав в «Похождениях повесы». У тебя получилась удивительная Энн, такая нежная, но при этом сильная, бесконечно любящая, трепетная, по-женски мудрая. За Энн ты была номинирована на Национальную оперную Премию «Онегин» и на Премию МХТ. Эта роль стала для тебя особенной?
— Это одна из первых больших ролей, которые я выучила в жизни. Я ее пела до «Геликона» — как участница летней школы «ОпераЛаб» на базе МГК. Но когда я начала работать над ней здесь, то с позиций нескольких прошедших лет она мне открылась по-другому. Если тогда Энн у меня была наивной девочкой, то здесь она обрела силу и мудрость, и в своей наивности стала сильной. Потому что именно это беззаветное следование любви и есть двигатель всех ее действий.
Хочу сказать, что все роли, которые я пою — это сильные, но при этом светлые, нежные женщины. Взять хотя бы Лиу или Баттерфляй. Даже Виолетта — с каким бы багажом она ни была до встречи с Альфредо, все равно она — человек очень светлый, который падает в эту любовь. Именно любовь для меня и моих героинь является главной действующей силой.
Если честно, я не фанат музыки XX века, но когда я учила Стравинского, я поняла его красоту, влюбилась в него по-своему. И, надеюсь, смогла передать дух его музыки, его мышления, абсолютно неординарного для нас.
— Дважды ты уже работала на записи телеверсий спектаклей «Трубадур» и «Похождения повесы» телеканалом «Россия-Культура». «Трубадур» уже был показан в эфире «Культуры», премьеру «Похождений повесы» ждем 11 октября. Как ты сама вспоминаешь съемки? И чем отличается съемочный процесс от живого спектакля?
— Это, в принципе, два разных процесса. Помните, Шаляпин говорил, что «есть я, есть мой герой, а есть я, который наблюдает за этим героем со стороны»? А во время съемки нужен еще один контролер, который запоминает то, что делает герой, потому что и на первом, и на третьем, и на десятом дубле ты должен повторить то же самое.
Ну и, конечно, сам по себе это достаточно длительный процесс, который тебя выматывает, заставляет больше концентрироваться. Спектакль идет на одном дыхании, пусть даже и три-четыре часа, а здесь, как только входишь в раж, тебе говорят — «стоп, давайте еще раз». Но, когда я увидела результат, с восхищением подумала, как же красиво это снято — самый смак, самое вкусное, что есть в спектакле.
— Ты также принимала участие в съемках проекта «Большая опера», где стала финалисткой, причем, для победы тебе не хватило одного балла. Каково это, видеть себя на телеэкране? Что-то хотелось бы исправить, сделать по-другому?
— Нет, я не думаю, что я бы стала что-то исправлять. Все случилось так, как должно было быть. Я получила бесценный опыт и хочу сказать, что после этого проекта у меня появилась невероятная армия поклонников.
Во время конкурса Евы Мартон мне писали незнакомые люди: «Какая ты молодец, мы за тебя болеем, мы за тебя держим кулачки». Когда читаешь такие слова, испытываешь необыкновенное вдохновение — от них идет огромный эмоциональный подъем. Такое ощущение, что люди направляют свою энергию, свои силы мне, чтобы я с их помощью все это выдала на сцене. Это здорово.
«Большая опера» — это легендарный проект. У его истоков стоит Дмитрий Александрович Бертман, он был одним из его создателей и авторов идеи. Это гениальнейший проект, который я смотрела с детства (а я еще в детстве решила, что буду оперной певицей). Для меня это казалось вершиной всего, и я, конечно, не ожидала, что когда-то и я там буду. Хотя потом стало понятно, что это еще не вершина, за ней идут следующие… Я полна решимости работать дальше, и одна из них в ближайшем будущем – это «Норма».
— Солисткой «Геликона» ты стала в сентябре 2023 года, после завершения Второй Молодежной программе оперных артистов, до этого проходила обучение в Центре Оперного пения Галины Вишневской и в Нижегородской консерватории. А где кроются истоки того, что ты стала певицей? Кто тебе помог определиться с выбором профессии?
— Это была Светлана Николаевна Варламова. Педагог, которая меня взращивает с моих семи лет, то есть мы с ней уже 22 года вместе. Наше знакомство произошло невероятно милым образом. Я захожу в класс с цветами, думая увидеть того педагога, который у меня был до этого, открываю дверь и вижу, что там сидит другая женщина.
Светлана Николаевна мне потом рассказывала: «У тебя улыбка с лица сползает, и ты начинаешь реветь. И говоришь маме, которая рядом стояла — мама, другая учительница!». Вот так началось наше знакомство, но оно оказалось судьбоносным. Я думаю, если бы не она, наверно, я бы не стала тем, кем я сейчас есть, поэтому я ей бесконечно благодарна.
Под ее началом я закончила музыкальную школу, потом поступила к ней в колледж, тогда уже случились наши первые победы на конкурсах. Светлана Николаевна — великолепное колоратурное сопрано, была солисткой местной филармонии, также преподавала в Тольяттинской муниципальной консерватории. Я до сих пор переслушиваю ее записи, они — мои любимые. В какой-то момент она решила, что оставит сцену, потому что хочет быть педагогом, и с тех пор занимается педагогической деятельностью: у нее огромный класс, а к ней все просятся и просятся.
В настоящее время она преподает в Москве вместе с мужем — Дмитрием Ивановичем, у них получился замечательный педагогический тандем. Дмитрий Иванович тоже мне помогал на пути моего становления. Во время обучения в колледже со мной случился момент психологического зажима: я не могла себя пересилить и идти наверх, в верхние ноты. Такое бывает в период взросления. Дмитрий Иванович вместе со Светланой Николаевной колдовали, раскрепощали меня.
Потом, так как у нас в Тольятти муниципальную консерваторию закрыли, пришлось поступать в Нижегородскую. Там со мной занимались Любовь Борисовна Дудоладова, она мне очень много всего дала, замечательный педагог по актерскому мастерству Владимир Иванович Агабабов. Он мне рассказывал, что, когда учился в ГИТИСе на режиссерском отделении, встречался с Дмитрием Бертманом, хотя они были на разных курсах. Владимир Иванович дал мне огромную базу, а продолжила ее развивать уже в Центре оперного пения Галины Вишневской Наталья Яковлевна Дыченко — человек, который научил меня слушать и слышать музыку.
Она сыграла огромную роль в моей жизни. И Дмитрий Александрович Бертман. Это мои наставники, которые талантливо, структурно вложили в меня всю систему Станиславского. Конечно, Маквала Филимоновна Касрашвили – прекрасная певица и педагог, мы с ней тепло общаемся до сих пор, для меня огромная честь, что я могу обратиться к ней в любой момент за советом или помощью.
А в музыкальном плане, в чувстве формы, фразы тоже со времен Центра мне помогла Валерия Александровна Петрова, профессор академии Гнесиных и концертмейстер ЦОПа, которая стала моим большим другом.
— Недавно увидела фотографию Елены Васильевны Образцовой, где ты стоишь рядом с ней, девочка лет десяти. Когда и как случилась эта встреча?
— Да, есть такая фотография, мне на ней лет 12, наверно. В Тольятти в свое время проводился фестиваль «Классика над Волгой». На него приглашались такие глыбы, как Зураб Соткилава (я даже помню, как пела с ним Funiculì funiculà), Елена Образцова.
И вот Елена Васильевна приехала к нам давать концерт. Как она пела! У нее уже было мало сил, голос не слушался, но от нее шла такая энергетика, что ты забывал о голосе, ты просто стоял завороженный от того, как летит в тебя музыка, ее эмоции. Для меня это стало огромным потрясением и событием. Перед вторым отделением концерта нам сказали, что «сейчас Елена Васильевна будет давать мастер-класс». Мы со Светланой Николаевной быстро нашли ноты (я пела лирическую песенку Милютина).
Сначала я стеснялась, а Елена Васильевна мне так ласково — «ну давай, моя хорошая, начинай, ничего не бойся». И это все происходило перед огромным залом. Наверно, это было мое первое выступление на такую большую публику, еще и с таким великим человеком рядом. После этого мастер-класса мы как раз и сделали фотографию.
— Кроме Евы Мартон и Елены Образцовой, кого бы ты еще назвала своими кумирами?
— Конечно, Марию Каллас. Самый незабвенный и абсолютно непревзойденный образец певицы, актрисы и оперной дивы. Я сейчас учу Норму, и слушаю, где она делает паузы, что она хочет сказать в этих паузах, какие слова выделяет. Всю ее кухню внутреннюю впитываю очень рьяно, очень уж хочется приблизиться к этому исполнению. Она — лучшая Норма.
— В каком репертуаре ты чувствуешь себя увереннее, что тебе ближе?
— Сложно сказать. У меня с операми так же, как с книгами: что я сейчас читаю, над чем я сейчас работаю — то и любимое. Когда я учила Баттерфляй, Баттерфляй была любимая. И Травиата, и Леонора. Невозможно не любить это.
— А Марфа в «Царской»?
— Марфа — это вообще отдельная тема, я очень долго к ней шла. С Марфой у меня такая история. Центр оперного пения, как вы знаете, учебный театр. Когда я туда только поступила, шли «Паяцы», и мы пели в хоре — там вообще обучение начинается с хора, как в школе Станиславского. Галина Павловна Вишневская хотела воссоздать этот момент, чтобы ученики-солисты не только солировали, но и в ансамбле участвовали. Думаю, это действительно важная вещь, потому что помогает себя раскрыть с абсолютно разных сторон.
По сути, у нас в ЦОПе было три спектакля в месяц. Через месяц еще три, таких же. Чтобы это все не превратилось в День сурка, нужно было себя как-то развлекать, чем мы и занимались – работая в хоре, искали разные грани своих героев. Возвращаясь к ЦОПу, следующей оперой после «Паяцев», в которой я принимала участие, была «Царская невеста», но там я пела Домну Сабурову, потому что Марф пели более хрупкие девочки, лирико-колоратурные голоса, а я почему-то решила, что я не Марфа. Но Домна у меня получилась невероятно характерная, поэтому все были в восторге. Опять же, с Натальей Яковлевной мы над ней работали, и это тоже интересный опыт. Когда ты не просто лирическая героиня — у тебя всего семь минут сценического времени, и нужно запомниться за эти минуты, чтобы потом люди подходили и говорили – «а я вас видел»!
На этих репетициях, очень долгих и постоянно повторяющихся, я как раз и выучила партию Марфы на слух. Потом, правда, случилось несколько откровений, потому что, оказывается, я ее неправильно выучила (смеется). Когда открыла ноты, увидела, что тут не так… Поэтому она для меня тоже особенная — наверно, подсознательно в тот момент я уже работала над ролью Марфы.
— Заметила, что ты с удовольствием исполняешь камерную музыку — вокальные циклы на стихи разных поэтов, в том числе Шостаковича, Прокофьева, Мясковского. Чем они тебя привлекают?
— Это невероятная музыка и в плане музыкального языка, и в плане языка поэтического. Очень глубокая, и тяжело, конечно, петь ее после Чайковского, которого ты чувствуешь душой. А Прокофьева нужно понимать мозгом. Это сложнее.
— 25 сентября, в день рождения Шостаковича, ты участвовала в фестивале «Шостакович вместо сумбура» в «Геликоне», в цикле «Из еврейской народной поэзии». Как ты воспринимаешь музыку Шостаковича?
— Это такая глубоко драматическая музыка, что на нее невозможно реагировать без слез. Музыка душераздирающая, но при этом — в чем ее сложность — ее нужно исполнять так, как будто праздник происходит, веселье. Вся та эпоха для меня — сплошной плакат. «У нас все хорошо, мы прекрасно живем, счастливо!» А что там, за плакатом? Там — ужасы творятся. Поэтому и музыка страшная.
Шостакович вообще невероятный композитор, один из моих любимых. Он затрагивает такие темы, которые никто не затрагивает.
— Кстати, ты не задумывалась о Катерине Измайловой?
— Пока нет. Дело в том, что «Леди Макбет Мценского уезда» — это не вокальное произведение. Абсолютно. Это не опера в ее классическом смысле, в ее классическом виде. Это драма в первую очередь, и, чтобы ее спеть, нужно до нее дорасти. Именно мозгами. Эмоционально, чтобы не разрушить себя через эту оперу, нужно как бы немножечко зачерстветь, чтобы так живо, как эта музыка написана, она тебя не трогала. Потому что, если ее исполнять так, как она написана, можно спеть спектакль и умереть. Это действительно драма в высшем смысле этого слова. Драматичнее не существует. Такого глубокого понимания человеческой сути, человеческой природы, человеческой души с ее абсолютно полярными частями.
По сути, это глубоко несчастная женщина, которая хотела простой любви и тепла. И что с ней сделал этот мир? Поэтому я и говорю, что в хорошем смысле слова нужно зачерстветь, покрыться броней, чтобы петь эту музыку. Поэтому, лет через 10-15, когда с меня этот флер детскости и наивности уйдет, посмотрим. Даже Ева Мартон говорит, что Турандот она впервые спела в сорок с лишним лет. Я не имею в виду вокальную сторону, конечно, это все очень сложно — до этого нужно и голосом дорасти. Но в первую очередь до этих ролей нужно дорасти психологически.
— Если бы ты встретила Шостаковича сейчас, о чем бы ты его спросила?
— Вы знаете, я не могу говорить с человеком, который для меня является идеалом. Я просто буду смотреть, как я смотрела на Елену Васильевну, как я смотрела на Еву Мартон, вот так же я бы смотрела на Дмитрия Дмитриевича. Потому что слова — лишние.
— Все-таки задам вопрос про любимых композиторов.
— Ну, это то же самое, как любимая героиня, или любимая опера. Не могу ответить. Каждый композитор в душе что-то трогает. Верди трогает абсолютной простотой, но при этом непростым сюжетом, психологизмом.
Пуччини — это мелодия, которая не оставляет равнодушным. Я не понимаю, как можно так красиво писать смерти людей. Как? Каждый раз, когда поешь Пуччини, испытываешь катарсис.
Чайковский — это вообще наше все. Невозможно представить и русскую, и мировую музыку без Чайковского.
Рахманинов. Ну, тут слова излишни.
Каждый по-своему цепляет, каждый в свое время и стал известным за счет того, что принес что-то новое. Но то, что он принес новое, не обесценивает других, тех, кто творили до этого. Лист, романсы которого я исполняла — это ни на что не похожая лирика, это ощущение, что поет душа. Причем, на французском, на немецком, на любых языках поет душа у Листа.
Как сказал маэстро Гусев, у Листа нет простой музыки. Он и для пианистов писал сложно, и для вокалистов. Даже невозможно поверить, что это писал обычный человек, который мог бы рядом с нами в комнате находиться, но вот такое вот видение было у него, такие бури в душе. Поэтому я не могу сказать, кто мой любимый композитор. Они все — мои любимые, они все — в моем сердце.
— А что бы ты хотела исполнить в театре?
— Я бы, пожалуй, Дездемону хотела спеть. Наверно, Февронию. Для меня это роль знаковая. Но это тоже еще далеко, а в достаточно обозримом будущем — Аида, Лиза, хотя, думаю, для них мне еще нужно чуть-чуть подрасти. Несколько лет, и я буду готова к ним. Это музыка, к которой нельзя подходить неготовой.
— Скоро в «Геликоне» — премьера «Норма» В. Беллини. Готовишься к роли Нормы?
— Как раз начинаю погружаться в материал, собираюсь с мыслями. 1 октября уже спевка с маэстро.
— Головоломная партия.
— Дело не в головоломности, а опять же, в накале эмоций. Это тоже драма, в которую нужно вжиться, и я думаю, что это будет непросто. Меня мучает такой вопрос: Норма решается убить своих детей, не убивает, конечно, но готова. Что должно случиться в голове у женщины, чтобы ради мужчины она готова была убить своих собственных детей? На самом деле я пока что не могу найти ответа — мне кажется, ни один мужчина не стоит жизни твоего ребенка.
— Счастлива ли ты?
— Абсолютно!
Беседовала Ирина Шымчак