Александр Викторович Бобровский — выдающийся альтист и педагог, артист оркестра Большого театра СССР, Госоркестра, концертмейстер группы альтов Российского национального оркестра, профессор Московской консерватории.
Интервью с ним я записала за несколько сеансов в 2014 и 2015 годах — в Московской консерватории, у него дома и на даче у Евгении Ивановны Чигаревой.
Мы были знакомы лет пятнадцать благодаря Евгении Ивановне, с которой они состояли в родстве. Евгения Ивановна была женой Виктора Петровича Бобровского, отца Александра Викторовича. Алик (как его называли в семье) считал время жизни Виктора Петровича, проведенное с ней, «настоящим ренессансом», и относился к ней как сын. Мы с ним встречались обычно в ее доме или на ее даче.
Александр Викторович был красивый человек, артистичный и остроумный рассказчик, за праздничным столом часто вспоминая впечатляющие истории из своей жизни оркестранта Большого театра. Но в процессе записи и расшифровки нашего интервью я в полной мере прочувствовала и другое, — он был человек редких честности и прямоты. Качеств, очень необычных для нашего времени «комильфо».
Я думаю, читатель сможет вполне прочувствовать и оценить их, читая наш (надо сказать, довольно продолжительный, но одновременно и увлекательный) текст.
Часть 1
— С каких пор вы себя помните?
— Из раннего детства я помню только чувство страха. Это трагическая история. Я родился в Воронеже во время войны, 7 июня 1942 года. Не вовремя.
Когда мама была еще беременна мной, папу погнали в ополчение в Харьков. В Харьковском котле тогда многие погибли. А они, слава Богу, не успели подойти. Повезло! Папа вернулся в Воронеж. Город уже был брошенный: на последних машинах все эти парткомы, месткомы вместе с мебелью, пианино, коврами смылись.
Были дикие бомбежки. Наши остались на одном берегу реки, а немцы (и сам город) были на другом. Родители не смогли выехать из Воронежа. Отец (кстати, вместе с Анной Васильевной Рудневой, будущей тещей моей) тушил бомбы на крыше музыкального училища… (Он уехал работать в Воронежском музыкальном училище как только закончил консерваторию.)
Родители пошли на вокзал, буквально через полчаса потерялись в этой давке. С трудом выбрались. Где-то в середине июня они вышли из Воронежа. Шли до Ровенек. Это сейчас Белгородская область. Шли туда пешком чуть ли не две недели, несколько сотен километров. Я болтался у них на шее, была еще какая-то котомка.
Мама была артистичная. Пока они шли, изображала из себя цыганку, гадала. Они получали свой кусок хлеба и шли дальше. Когда дошли, у матери была молочная горячка, температура, молока уже не было. Мне что-то совали в рот — какой-то хлеб пережеванный. Когда пришли, они не знали, что там болтается. Распеленали, — оказался живой. «Ну, всё, значит долго будет жить…»
Старшая сестра мамы, Галина Никодимовна, всех нас приютила. Там были еще их младшая сестра Елена с Юлей (они приехали из Москвы), моя сестра Люда. Кто же думал, что туда немцы дойдут?
А в октябре или в ноябре 1942 в Ровеньки пришли немцы (точнее, венгры, румыны, даже наш русский майор какой-то с ними был, из дворян). В феврале 1943 они уже ушли оттуда. Но эти несколько месяцев мы были в оккупации…
Отца два раза хотели застрелить. Он был курчавый, высокий, — его мама, Ева Самойловна, была еврейка. Моя мама вставала за него грудью: «Стреляйте всех…» Повезло, не решились всех троих они убить. Два раза она отца спасла. У отца были записи: он каждый вечер писал. Потом очень переживал, что эта тетрадка пропала…
Отца заставили работать в булочной, он проработал там всего дней 10. (Припек там в это время стал намного меньше, чем был до того…) И тем не менее в документах было написано, что он работал при немцах.
Когда наши пришли, среди них оказался полковник, очень хороший человек. Он был в Ровеньках всего 2–3 дня. Но симпатизировал нашим сестрам, и сказал отцу: «Я вас забираю. Вам нельзя оставаться здесь, — пропадете из-за того, что были в оккупации».
С начала 1943 по 1945-й, весь остаток войны отец прошел рядовым. Сначала он был в саперной части, а потом в музыкальном отделе (играл на аккордеоне, сочинял музыку). Честно оттрубил. Ранен не был. Дошел до Вены. Помню, как приехали солдаты с фронта, — на грузовике… Он вернулся в музыкальное училище.
В Воронеже я был с трех лет, с 1945-го по 1951-й. Отец там всегда был окружен обожанием. Я помню двух его учеников — братьев Борю и Юру Шатровых. Юра потом поступил в Бауманский. А Борис стал пианистом, учился в Москве у Шацкеса. Потом вернулся в Воронеж. У него была чýдная семья, красавица жена, сын…
Помню, как Борис меня возил на велосипеде. Велосипед был большой, я от этого совершенно балдел…
Отец играл в Воронеже концерты, выступал.
— Вы помните, как он играл?
— Концерты — нет, конечно. Как играл дома, — помню. Вечером у него вдохновение было. Он садился за инструмент, когда ему всё надоедало. Сидел в темноте и играл Скрябина, этюд dis-moll и еще две прелюдии, которые он очень любил. В общем, он сам по себе жил.
Творческий был человек. У него постоянно были какие-то свои задачи, он всё время шел вперед, искал; искал даже в конце жизни, когда был смертельно болен…
— Вернемся в Воронеж. Как вы там жили?
— В Воронеже мы жили прямо в училище. Помню, рядом с училищем стоял чуть ли не деревянный дом то ли Совета, то ли РОНО. Там была столовая, мы к ней бегали, нюхали…
— Там вкусно кормили?
— Кормили? Нас никто не кормил. Смотрели, как повара готовят. Мы их дразнили: «Любит кашу директор столовой. Любят кашу (и — кричим хором) обжоры повара!» В конце концов они не выдерживали… Мы всегда бегали голодными. Время было такое. Карточки.
— Когда Вы переехали в Москву?
— Сначала, в 1949 году, переехали родители и сестра. Меня оставили в Воронеже с теткой. Я в Воронеже первые три класса отучился. Муж тетки был фронтовик, партийный. В доме висел портрет Сталина, он им завесил какую-то картину, Святое семейство.
— Как Вы воспринимали Сталина тогда?
— Как красивые картинки в «Огоньке». Замечательные портреты генералиссимуса в голубоватом цвете. Когда он умер, в ЦМШ рыдала педагог (немка), а нас всех подняли — мы пять минут стояли. Это был всенародный траур. В то время я уже был в Москве, но, конечно, не ходил на гражданскую панихиду. Сестра двоюродная пошла и чудом спаслась из этой толкучки.
Иногда, когда отец гулял с нами (он любил гулять!), он рассказывал:
«Раньше была другая страна. Я не могу тебе передать. Но всё было другое. Отношения были другие между людьми».
Вы же понимаете? Люди были другие. Потом наступил дикий страх. Люди задавленные, испуганные, никто не говорит, что думает.
— Когда-то я говорила так, как с вами, с Татьяной Сергеевной Бершадской (которая родилась в 1921-м), и она рассказывала о своем ощущении того времени. По ее мнению, слова о диком страхе при жизни Сталина — это чушь…
— Счастливый человек. Наверное, ее семью не коснулись репрессии.
— Пострадал ли в те годы кто-то из вашей семьи?
— Конечно. Погиб двоюродный брат Виктора Петровича по матери, Клепинин Лёва. Замечательный человек. Лёве дали 10 лет без права переписки. (Его отец, Николай Николаевич, очень крупный ученый, почвовед, жил в Крыму и умер в 1936 году еще до ареста сына.)
— Почему его репрессировали?
— Потому что брат Лёвы был в Париже. Семья Клепининых была как-то связана даже с семьей Марины Цветаевой и Сергея Эфрона.
После ареста Лёвы его мать Эсфирь Самойловна, каждый вечер раскладывала пасьянс: «Жив Лёвочка или нет». Когда складывался пасьянс, значит живой, — она ложилась спать. Она ждала сына 10 лет, хотя было понятно, что их всех там…
— Вы чувствовали тогда тот страх, о котором говорили мне сейчас?
— Я ничего такого не чувствовал. Читал, смотрел советские фильмы и был от всего в восторге. Абсолютном. Вообще, что-то начал понимать, когда в 1964 году пришел отец и сказал, что сняли Хрущева. Я не поверил. Пришел в консерваторию на лекцию по научному коммунизму. Преподаватель: «Я приготовил, но не знаю теперь, что говорить…» (Улыбается.)
— Вернемся ко времени переезда вашей семьи из Воронежа в Москву.
— Отец попал в Москву благодаря своему отчиму — академику Владимиру Афанасьевичу Обручеву (второму мужу Евы Самойловны). Они (а потом и мы) жили в Москве в квартире академика. Сам академик, как только получил в конце 1949 года дачу на Мозжинке, там уже всё время был. Его привозили на заседания президиума, в институты — и отвозили назад. У него был собственный ЗИС-110, как у Сталина.
В этом плане все было замечательно. Меня в школу на нем возили.
Моя мама, Мария Никодимовна, работала зоотехником под Москвой. Писала диссертацию, но не смогла защитить: ее уволили с работы, потому что она с сестрой была в оккупации… Какую-то «телегу» на нее написали… И всё. Ее научная карьера была закрыта, и она осталась безработная.
Отца позвали в консерваторию преподавать вместо Лео Мазеля, когда Мазеля в 1949 году во время компании против космополитизма выгнали.
— Как я понимаю, несмотря на такие обстоятельства приема на работу Виктора Петровича, их отношения с Лео Абрамовичем впоследствии оставались хорошими.
— Да, они были с Мазелем в хорошем контакте. С Цуккерманом они друзья были большие. Цуккерман взял отца в консерваторию, он дал ему тему его первой кандидатской диссертации…
— Кто еще принадлежал к дружескому кругу Виктора Петровича в 1950-х?
— Отец довольно часто, регулярно ходил в гости к Марии Гринберг (Марусе, как он ее звал). Была еще такая Елизавета Львовна Даттель, музыковед. В штанишках ходила и занималась Прокофьевым. Она всегда повторяла, что Прокофьев — настоящий, что, в отличие от Шостаковича, у него нет ни одной страницы, написанной «специально».
У отца в консерватории была общественная работа: он преподавал в народном университете, куда бабушки ходили. По воскресеньям он там играл. Было несколько бабулек, которые от него не отходили, письма ему писали, приглашали на чай с вареньем и булочки. Одна написала: «Не мужчина — облако в штанах». Так оно и было.
— В том плане, что натура романтическая?
— Ну, да. И на них не обращал внимания никакого.
— Вы читали музыковедческие труды отца?
— Пытался. Но мне нужно смотреть в каждую сноску. «Побочная партия Третьей симфонии Скрябина как…» Мне всё это надо посмотреть… У него всё это было в активе, а у меня — в пассиве. Сонаты Бетховена, прелюдии Шопена (которые я сам играл), — это я понимал и так.
Мы вместе с отцом слушали какие-то трансляции по радио… Отец меня водил на концерты. Он меня брал на премьеры. Например, мы с ним Четвертую симфонию и квартеты Шостаковича слушали. Наверное, с Восьмого квартета Шостаковича я все премьеры слушал. Помню, когда сильный был напор [в этой музыке], меня это немножко коробило. Но они, Бетховенцы [Государственный струнный квартет им. Бетховена], играли от души.
Мы с папой ходили и на выступления Московского камерного оркестра. В Гнесинском институте Юдина создала камерный ансамбль, и на его основе возник этот оркестр Рудольфа Баршая с очень хорошими исполнителями. Фактически это был первый такой европейского класса у нас оркестр. Программы были интересные и качество исполнения очень хорошее. В принципе, тогда ведь у нас ведь были оркестры громкие, но часто сомнительные в смысле интонации… Оркестр Баршая был другим.
— Вы выступали позже с Баршаем?
— Играл, но всего несколько симфонических концертов. Я приходил на записи, когда ему нужен был большой состав, и он камерный свой оркестр добавлял музыкантами. Мой друг скрипач Амик Другарян, который всех знал и со всеми дружил, меня приглашал.
Манера дирижировать у Рудольфа Борисовича была сдержанная, никакой стихии там не было. Он был «академик».
Я знаю, что ребята из его оркестра, особенно покойный Боря Кунев, очень переживали, когда вместо камерных он начал дирижировать симфонические программы. Они не хотели играть симфоническую музыку.
— Почему?
— Потому что это другая работа. Художественная гимнастика и — спортивная гимнастика. Графика и — рисунок маслом. Понимаете разницу? Это примерно то же самое.
В камерной музыке отношение к штриху более строгое. Они привыкли играть тонкую, прозрачную музыку. В ней каждую нотку слышно. Это в чем-то труднее, — в чем-то легче.
— Как Виктор Петрович реагировал на слышанное?
— Ему важно было прийти домой и сразу всё, что он чувствовал, записать. Вот он и написал потом книжку о камерно-инструментальных ансамблях Шостаковича. После которой стал известным.
— Насколько важна для него была педагогическая работа, чтение лекций в консерватории?
— Не то слово… К каждой лекции готовился. Если он что-то новое открывал, тут же им это говорил. Все свои новые идеи он сначала опробовал на лекциях.
— Отец занимался с вами музыкой?
— Мало. Точнее, почти не занимался. Перед поступлением в консерваторию занимался. Он играл мне последовательности, я ему играл эти последовательности… Они с моей сестрой иногда музицировали в четыре руки.
Иногда он спрашивал, занимался я или нет. Когда я в очередной раз сказал, что позанимался, оказалось, что моя скрипка осталась в передней. Тут я разрыдался: «Больше не хочу учиться! Видишь, мне пришлось даже соврать!..»
— Когда вы перешли на альт? Почему?
— Я три года ничего не играл. Приехал в Москву, и надо было в ЦМШ поступать. Я вообще лентяй был. Ну и не было приспосабливаемости, беглости хорошей. Что-то зажимал, неудобно скрипку держать было (и сейчас неудобно). А правую руку правильно мне поставили, и со звуком — всё хорошо…
В ЦМШ я попал к Федору Серафимовичу Дружинину. И музыкантом стал благодаря ему, безусловно. Но в каких-то моментах, которые мне мешали, он мне не мог помочь.
Вадим Васильевич Борисовский, мой педагог в консерватории, тоже этим не занимался. «Если сороконожка будет думать, какой ногой идти, она вообще не сможет ходить. Играй хоть носом». Так он говорил. Кто-то же должен был мне помочь…
У альтов методики обучения не было никакой. Может быть, только Николай Борисович Соколов, педагог Дружинина, нормальную школу давал. А так самоучки были все.
— Меняется ли сейчас что-то в этом отношении?
— В данный момент средний уровень везде поднялся. Техника поднялась, культура упала. Хотя сейчас уровень училищной подготовки в принципе очень осел.
— Почему?
— Я думаю, что время такое — не требуется ничего. Ничего никому не надо.
— Что запомнилось из времени учебы в ЦМШ?
— Люди, педагоги. Это же личности были, колоссальные были личности! Самуил Ефремович Каменькович — математик. Легенда. Он напоминал бульдога, очень страшный был по виду. При этом добрейший человек.
В 1940-х он работал в Конструкторском бюро Военно-воздушной академии им. Жуковского. Его шурин, который преподавал математику в старших классах ЦМШ, ему сказал: «Самуил Ефремович, если хочешь уцелеть, давай перебирайся в ЦМШ и “ложись на дно”». Там тоже в это время начались чистки…
Во время компании против формализма на какой-то лекции они все сидели. «Вопросы есть?» Он встал и спросил: «Всё понятно, только я не понял, что такое “формализм”. Это плохо, да?»
Он с нами общался так: «(a + b)2 не то же самое, что a2 + b2, потому что брат моей собаки, — это не то же самое, что собака моего брата».
Он общался с нами по фамилиям. «Слободяненко, иди к столу. Что, трудно?.. Козёл не может давать молока не потому, что он не хочет, а потому, что он не может. Пиши, a2 + b2…» (Говорил «окая»). Вот так он с нами общался.
Перед экзаменом Самуил Ефремович за две лекции рассказал нам всё, — от и до. И в течение недели я мог это кому угодно рассказать. Забылось за ненадобностью…
В конце четверти кто-то начинал плакать… У нас была флейтистка Ритуля Улыбцева, она ничего не могла написать. Не знаю почему, может, она смущалась… Он говорит: «Я выяснил, в чем дело с флейтами. Оказывается, у них 80 процентов воздуха идет мимо. Вот это и выдувает всё!..» Но у нас и пианист такой же был, совершенно ни во что не врубался.
Самуил Ефремович понимал, что это не нужно никому. Он садился к концу четверти над журналом: «Так. Бирнбаум. 2, 3, 3, 4. Сколько ставим? 4. Ну, как, 4? Тогда надо сюда и сюда ставить две 5…» Так он доводил оценку до нужного результата.
Гениальный была педагог по сольфеджио, Тамара Леоновна Шабадаш. Она работала у хормейстера Степанова, там очень мощные были ребята. Она пишет последовательность аккордов, и каждый голос кто-то один поет… Это очень здорово нас развивало.
— Чем атмосфера ЦМШ и консерватории тех лет отличалась от современной?
— Отличалась культурой. Вот, Вадим Васильевич Борисовский в юности жил в Италии. Мама вывезла его туда, потому что у него было плохое здоровье. А мама его была дочь того самого Петра Арсеньевича Смирнова, который делал водку. А его родственник Виктор Сергеевич Смирнов был дирижером Оркестра народных инструментов на радио… Прямые потомки Смирнова, его наследники, с перепугу даже о нем не заикались. Какие-то третьи-пятые стали «Smirnoff» за границей делать…
Вадим Васильевич поэзию знал, сам стихи писал, музыку (обработки) всё время писал. Знал греческий, латынь, немецкий, английский, французский. На них писал, говорил, по-немецки с Хиндемитом беседовал. Хиндемит с большим пиететом к нему относился.
В 1920-е годы Вадим Васильевич ездил за границу — не было железного занавеса! В 1930-х годах вместе с Вильгельмом Альтманом выпустил на немецком каталог музыки для альта и виолы д’амур. Он на всё немножко с другой стороны смотрел, по-своему. Но получил своё: ему запрещали играть на виоле д’амур.
В 1920-х годах в этом отношении буйствовала сестра великого поэта, Брюсова Надежда. Это сам Вадим Васильевич говорил… Я, когда еще в ЦМШ учился, бывал на его концертах. Он иногда в первом отделении играл несколько произведений на виоле д’амур, а потом переходил на альт.
Понимаете, ну, вот он просто входит в консерваторию. Идет. Его улыбка, его легкое грассирование. От него что-то исходило. Ну, другого мира человек.
— И в отношении к музыке это проявлялось?
— Он был музыкант виртуозно-романтического плана. Как бы Лист на альте. И в обработках он старается больше всего охватить, показать все красоты, оттенки тембра, флажолеты… У него было романтическое восприятие, и он не собирался от него никуда уходить.
— Какие у вас самого были музыкальные предпочтения в юности?
— Наверное, Моцарт, Шуберт поначалу. А потом, когда я сам начал играть, — Шуберт и Шуман. «Сказочные картины» Шумана для альта по-моему даже более интересные, чем его виолончельные пьесы. В общем, у меня тоже скорее романтическое восприятие. Хотя Хиндемита тоже играл с удовольствием.
Когда я пришел в консерваторию к Борисовскому, это был тяжелый период в моей жизни. Родители расстались, и наша семья в одночасье развалилась. У матери был микроинфаркт. Я первый месяц учебы вообще пропустил. Учиться начал с октября. Не мог играть, был в полном трансе. Пришел к Вадиму, и он решил, что вообще нет эмоций у человека. «Академиком» меня прозвал…
С консой сразу не пошло. Дружинин был ассистент у Борисовского. Вадим Васильевич: «Ну, это с Федей сделаешь…» А Федя: «Пускай Вадим Васильевич скажет…» Вот я так проболтался три года между ними. А с четвертого курса я уже у Дружинина учился, и в аспирантуре у него. Там уже всё нормально было.
— В чем Дружинин повлиял на вас?
— В ощущении музыки… Что было другим в той консерватории? У них было абсолютно другое отношение к музыке, — как к служению чему-то высшему. Например, Бах для Федора Серафимовича был связь между Богом и нашей жизнью. Он так воспринимал Баха, понимаете? А сейчас это дело, «бизнес».
Когда я еще в школе учился, папа познакомил меня с Ойстрахом. Давид Федорович, — здороваемся, его пухлые ручки. Вадим поднимается по лестнице. Генрих [Нейгауз] бежит в гастроном. Я там пил томатный сок. Он — свой коньячок с конфеткой. В лифте я сколько раз с ним ездил.
Мы жили с Рихтером в одном подъезде в доме в Брюсовом переулке. Рихтер проносился мимо. Немножко с приветом казался. Никогда не ждал лифта, ни секунды. Бежал на шестой этаж пешком. Наташка [Гутман], бегала к Генриху, особенно когда стала играть с Лешей Наседкиным. Леша и она у нас все время занимались. И перед концертами, и просто так. Она тогда бездомная была… Такое общение было.
Мы же рядом с консерваторией жили. У нас всё время стояла большая кастрюля борща, все его ели… Отец воспринимал это как должное. Он зашел в свою комнату, заперся, — живите, как хотите… И, к стыду своему, я тогда не особенно интересовался музыкой, — больше читал, с ребятами дружил…
Беседовала Олеся Бобрик
Музыковед, журналист, преподаватель, продюсер. Кандидат искусствоведения (2006).
В 1993 г. окончила Днепропетровское музыкальное училище (теоретическое отделение, класс преподавателей Л. П. Лютько, В. И. Скуратовского, Т. Н. Мартинек). В 1993–1994 гг. училась в Одесской консерватории (профессор Г. Н. Вирановский). В 1999 г. окончила историко-теоретический факультет Московской консерватории, в 2002 г. — аспирантуру при консерватории (класс И. А. Барсовой).
Стажировалась в Венском университете (Австрия, 2002, руководитель Г. Грубер) и в Фонде П. Захера (Базель, Швейцария, 2004).
В 2001–2016 – преподаватель музыкальной литературы для вокалистов в Академическом музыкальном училище при Московской консерватории.
Доцент Московской консерватории (кафедра теории музыки; преподаватель чтения симфонических партитур, истории оркестровых стилей, истории русской музыки).
Старший научный сотрудник Государственного института искусствознания.
Сотрудник Архива Нотной библиотеки Большого театра России. Ответственный редактор Энциклопедии «Петр Ильич Чайковский» (Государственный институт искусствознания).
Постоянный автор сопроводительных статей к изданиям Нового собрания сочинений Дмитрия Шостаковича. Постоянный автор публикаций, посвященных оперным премьерам, на сайте Большого театра России.
Организатор и участник семинаров, посвященных премьерам зарубежных опер в Большом театре (2018–2019, совместно с Анной Виноградовой); концертов вокальной музыки (2018 – по настоящее время); вокальных мастер-классов (2021 – по настоящее время).
Участник конференций и фестивалей в России, Германии, США, Франции, Швейцарии, Австрии, Литве, на Украине и др.
Автор более 70 публикаций на русском, английском, французском, немецком, итальянском языках, посвященных истории нотоиздания, опере, оперетте и вокальной музыке, Большому театру, Артуру Лурье, Дмитрию Шостаковичу, Болеславу Яворскому, Александру Зилоти, Петру Чайковскому и др., в том числе, монографии «Венское издательство Universal Edition и музыканты из Советской России: история сотрудничества в 1920–1930-е годы («СПб.: Издательство им. Н. И. Новикова, 2011). Ответственный редактор нескольких монографий, среди которых: «Две жизни Иосифа Шиллингера: Россия. Америка» (2015) и «С. В. Евсеев. Записная книжка: 1922-1941» (2022) (обе – в НИЦ «Московская консерватория).
В качестве журналиста опубликовала интервью с Ольгой Макариной, Ксенией Дудниковой, Юлией Лежневой, Ольгой Селиверстовой, Туганом Сохиевым, Рубеном Лисицианом, Венсаном Уге, Александром Тителем, Евгенией Арефьевой, Кларой Кадинской, Инной Барсовой, Татьяной Бершадской, Юрием Коревым, Александром Бобровским и мн. др.
