Фантазия со специями

Оркестр театра «Новая опера» под управлением Клемана Нонсьё исполнил Шуберта.

Концерт февраля, как объявлено — часть цикла симфонических программ «Путь к Моцарту». Название, конечно, условное, не буквальное, Шуберт жил после Моцарта. Речь идет о пути к вершинам мировой музыки, и тут уместны слова Арво Пярта:

«Шуберт и Моцарт, оба они нимало не думали о каком-то прогрессе в искусстве».

То есть эти гении публичных манифестов не писали, основ словесно не сотрясали, просто сочиняли музыку, которая стала необходима. Или название — потому что Шуберт, по сегодняшнему восприятию, творчески связывал эпохи: как сказал композитор Александр Вустин,

«по сравнению с классиками он кажется романтиком, по сравнению с романтиками кажется классиком».

Шуберт из тех композиторов, чей авторитет в комплиментах не нуждается. И не потому, что он очень популярен. Вернее, его популярность – следствие того, что в музыке уместно растворяться душой, забыв рефлексию, а это не про всякого композитора скажешь.

Необыкновенно щедрый дар создания мелодий завораживает сам по себе. Вместе с тем, по крайней мере для меня, шубертовский подспудный анализ главных тем жизни, среди которых – знакомое каждому «одиночество в толпе», делает его музыку поразительно актуальной. То есть можно — и стоит — не просто растворяться, но одновременно и думать.

Сочинение «Волшебная арфа», исполненное в концерте первым – музыка к одноименной волшебной пьесе из жизни рыцарей и трубадуров, литературный текст не сохранился. Десять минут звучания, в котором представлена вся

«музыкальная панорама Вены, от героически-сурового вступления в духе Бетховена через песенно-танцевальные темы сонатного аллегро к почти опереточной легкости».

Я бы добавила к этому прелестную меланхолию вальса и почти бетховенскую торжественность, только в микроскопическом количестве.

Клеман Нонсьё, отработавший музыку с выверенной, как бы небрежной легкостью, по всей видимости, потому и взял эту вещицу в качестве своеобразной «увертюры» к концерту. Это его кредо, он так и говорит:

«Я, как француз, добавляю в музыку свою «щепотку специй». Делаю «французское прикосновение» к ней. Стараюсь добавить изящество, нотки фантазии».

Фантазия со специями, однако, просочилась и в трактовку симфоний, что другой разговор.

Две симфонии Шуберта – минорная Четвертая («Трагическая») и мажорная Пятая, были в концерте отделены одна от другой восемью известными песнями в переложении для голоса с оркестром. Обработки старые, классические, сделанные Листом, Брамсом, Регером, Оффенбахом и Веберном, но все же менее привычные, чем фортепианный оригинал. И — с учетом участия оркестра — менее исповедально-камерные.

Пели Илья Кузьмин, начавший с «Путевого столба» из цикла «Зимний путь», и Артем Гарнов. Первый солист работал в отстраненно-лирической манере, второй — в открыто-актерской.

Завершающая эту линию концерта прославленная баллада «Лесной царь» была у Гарнова как спектакль для нескольких актеров, и с повышениями тесситуры он справился изрядно.

Кстати, о спектакле. Очень смущало отсутствие титров. Немецкий язык не все знают, а данный в программке QR-код, отсылающий к переводам, тут не помощник, ибо не читать же с экрана во время пения, мешая тем самым другим зрителям, да и артистам. А изучать переводы до или после исполнения – не тот эмоциональный и психологический эффект. Совсем.

Четвертая симфония написана для любительского оркестра, и наверно, поэтому ее посыл так трогательно ясен. Вплоть до почти детской непосредственности. И трагизм тут домашний, не боевой, не программный. Местами его и нет. Финал, после менуэта, и вовсе ликует.

Музыковеды могут найти интонационные влияния глюковской увертюры к «Орфею» или вступления к «Медее» Керубини, но широкой публике ближе к сердцу небывалая сердечность, причем не сентиментальная, не вялая, а сильная волей, тем более в трагические моменты. Именно силу воли (и помним про специи) Нонсьё положил в основу интерпретации.

Оркестр при этом, конечно, играл не по-бетховенски, не акцентируя контрасты до предела, но немного прямолинейно, с постоянно упругой энергией, местами, на мой вкус, не оставлявшей места авторской недоговоренности и тем «сокращавшей» авторский лиризм, этот дневник личного одиночества. Это еще вопрос, нужно ли так отводить на второй план тонкость гармонических красок и лирический подтекст симфонии, а с ним и многие «подголоски» эмоций.

Пятая симфония еще более камерная: «единственная у Шуберта симфония, написанная для «малого» состава оркестра без труб и литавр — а также без кларнетов и всего лишь с одной флейтой». Автор словно стремится прочь от всякого рода манифестов, вновь утверждая субъективные, частные и потому очень важные переживания. В данном случае — не трагические, в начале даже шаловливые. Если и появляется решимость и мощь, она тут парадоксально тяготеет к идиллии, как мягкая, безыскусная жизнерадостность а-ля Моцарт во второй части или народная украинская песня с танцем в третьей. Да и четвертая часть не обходится без танца.

Казалось бы, вот поле для «французского прикосновения». Но целое — хотя бы подспудно — тайно влечется к экзистенциальной романтической тоске. По-моему. Таков Шуберт, всегда.

Нонсьё, вслед за автором, много и хорошо «танцевал», но не показал ту авторскую двойственность, устремив внимание на внешнюю риторику и очень разумную выделку. Выделка у Шуберта и правда есть, но шубертовский, всегда мечтательный романтизм, на мой вкус, у маэстро снова получился несколько однобоким.

Невозможно отрицать профессиональные достоинства дирижера, его умение собрать оркестр или адекватно способствовать балладному вокалу (каков триольный ритм в «Лесном царе»!). Но многослойного, непростого, иногда до смятения, Шуберта я не услышала. А вот рационального – да. Ну, кому что. Уверена, многим понравилось. Французская кухня ведь лучшая в мире.

Майя Крылова