Шестую симфонию Николая Мясковского исполнили в цикле «Вещь в себе» на сцене Концертного зала имени Чайковского.
Это некогда знаменитое сочинение, волновавшее умы после триумфальной премьеры в 1924 году, ныне сравнительно редко исполняют. Ведущий филармонического цикла Ярослав Тимофеев, однако, считает симфонию выдающейся.
Музыка ее в каком-то смысле автобиографична (несомненные отклики на ужасы Первой мировой войны, где военный инженер Мясковский активно участвовал, и ужасы революции, во время которой толпа растерзала отца композитора, царского генерала). Поэтому Тимофеев подробно рассказал о биографии автора, долго и упорно стремившегося от нелюбимой, но наследственной в роду армейской службы к любимому призванию — сочинению музыки. В итоге плодовитый Мясковский написал 27 симфоний и много других вещей.
Шестая симфония, далекая от исканий музыкального авангарда начала 20-го века, но при этом анти-старомодная, не имеет программы. Но по сути она программная. Это хорошо почувствовали слушатели премьеры, после которой Мясковский, строго к себе относившийся, иронически писал:
«индивидуумы с расшатанной нервной системой проливали слезы».
По этому поводу Тимофеев резонно заметил:
«как будто у кого-то к 1924 году не была расшатана нервная система».
И, цитируя, назвал опус «Симфонией общей судьбы».
Судьба раскрывается конкретными отсылками к кровавой истории (взять хотя бы цитаты из французских революционных песен «Карманьола» и «Ça ira»). Или традиционно цитируемой средневековой секвенцией Dies irae («День гнева») на тему Страшного суда. При этом экспрессивная музыка полна разного рода «философских» обобщений и размышлений.
Через систему тематических «возвращений», драматичную конфликтность и привкус неистового романтизма а-ля Чайковский, то есть с глубокой печалью, но и с просветлением. Да сами отобранные автором тембры инструментов: частый грозный рев медных духовых или, например, прозрачно-холодная, как бы безличная, но «частная», без оркестра, челеста.
Если в начале условный лирический герой, попавший в водоворот событий, словно вопрошает в отчаянии «да что же это?», то конец симфонии тем более философический: духовная песня-плач хора на фольклорные слова – прощание души с телом. Финальная лирическая точка наглядно показывает, как эта душа теряет внешнюю материальность.
Маэстро Александр Рудин и Российский национальный оркестр все грани симфонии, от разработок до полифонии, выявили безупречно. Первая часть (в указаниях автора исполнителям написано слово «свирепо») начинается с тотальной атаки: «кусачая», взвинченная медь — трубный глас фанфар — вступает как дикий разрушитель покоя, струнные вдобавок гудят ураганным ветром. В музыке слышны разруха, кровь и смута. Она навевает даже не тревогу, но жуть. «Интонационная фабула» (слова Тимофеева) или, как говорил сам автор,
«музыка, несущаяся, что называется, закусив удила»,
была раскрыта оркестром как бы взахлеб. С торжеством тотально свирепого аллегро, в котором тонуло человеческое «Я» — полуробкая тема первой скрипки. Впрочем, сталинские музыковеды смогли трактовать первую часть как поддержку лозунга «смерть, смерть, смерть врагам революции».
Вторая часть — presto tenebroso – звучала именно что быстро и мрачно, хотя пасторальная флейта просила иной участи, и макабрически-скерцозный привкус отчетливо ощущался. Наступление беды «противными шагами» напомнило аналогичный эпизод в балете Стравинского «Жар-птица», хотя решение Мясковского, конечно, не столь радикально.
В третьей, «интравертной» части, начинающейся с низких струнных, не в первый уже раз возникнет колыбельная, по мнению Тимофеева, это призрак могилы. Убаюкивает – и убивает, как у Мусоргского в «Песнях и плясках смерти». Тем более что последующие фрагменты из 1789 года с подразумеваемым призывом «аристократов на фонарь» и до слез трогательная, но страшная тема Юродивого из «Бориса Годунова» , конечно, ассоциируются с «эсхатологией скорби». Местами условный герой пробует добыть — и добывает — немного покоя и воли. Оркестр сыграл это прекрасно, с трепещущим «нервом» и вселенским ужасом.
В финальной четвертой части РНО показал, что торжество слышимого бодрячества у Мясковского на самом деле продуманно-натужное, и поступь его тяжела. Духовное причитание с низкими женскими голосами (Государственный академический русский хор имени Свешникова), конечно, отсылало к другой, прославленной, симфонии — Девятой Бетховена, где финал так же устроен. Но там была ода к радости, а здесь – ода к грусти.
65-минутный опус Мясковского, сочиняемый им два года, показал: если симфония, любая — это путь с развитием, то Рудин и РНО прочли его как трагический квест. Лирический герой опуса прошел горестно-тернистую дорогу и обрел покой с честью и достоинством. Несмотря ни на что.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
