Предлагаемое большое интервью с одним из ведущих российских пианистов Михаилом Викторовичем Лидским – профессором Московской консерватории, Заслуженным работником культуры РФ – возникло из желания продолжить письменный диалог 2023 г., поводом для которого послужил, в свою очередь, капитальный труд: аудиозапись 32 сонат Бетховена.
Захотелось обсудить подробнее и эту работу, и, в ещё большей мере, творчество маэстро в целом, его взгляды на музыку и труд музыканта – быть может, набросать творческий портрет глубокого и самобытного артиста. В особенности нас интересует тема «артист и его критики».
Вступление | Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5
– Для вас наверняка не секрет, что при всем вашем авторитете, найдется не так мало людей, которым ваше искусство непонятно, даже чужеродно…
– Конечно. Но это не сильно влияет на то, как я играю. Тем более глупо было бы ориентироваться на стороннее восприятие теперь, когда, шутка ли, я уже ветеран труда. Размышляю, конечно, о «жизни и судьбе». Кто-то, вероятно, мог бы извлечь урок из моего опыта…
– Было бы интересно узнать, как Вы сами объясняете такое особенное восприятие Вашего творчества…
– Рассказывать несколько неловко… Думаю, тут есть и естественный, и искусственный факторы.
Работа моя нравится не всем. (Помню, так говорил мне еще покойный А. М. Кац – замечательный дирижер и обаятельнейший человек, встречи с которым относятся к самым дорогим воспоминаниям моей молодости.) Но ведь это скорее естественно…
Я ради своеобразия не делаю ничего, хотя осознаю, что некоторые мои трактовки и конкретные решения отличаются от наиболее распространенных. Но разве может мало-мальски состоятельный артист быть безликим?.. По-моему, нет.
«Тем художник и интересен, что у него есть свое “я” – без него он “копик не стоит, батоно” (грош ему цена, так говорили наши кинто[1] раньше)»,
– писала Марии Гринберг грузинская художница Елена Ахвледиани[2].
Искусство, в том числе музыкальное исполнительство, не терпит банальности. Софроницкий однажды сказал своему конфиденту И. В. Никоновичу:
«Только “дискуссионно” и нужно играть. Когда, например, о моих концертах пишут “дискуссионно”, для меня это самая высокая похвала»[3].
А. Г. Скавронский, задав однажды Г. Г. Нейгаузу некий протокольно-вежливый вопрос, услышал:
«Что Вас занимает эта ерунда? Ищите свою интонацию»[4].
После II конкурса имени Чайковского тот же Нейгауз писал:
«Меня волновали шекспировские страсти и контрасты Джона Огдона, его темперамент и поиски новых решений»[5].
Флиер о Гилельсе:
«Впитывая все лучшее, что окружало его, общаясь с крупнейшими авторитетами художественной культуры, Эмиль Гилельс сумел сохранить свое “я”, свою неповторимую и самобытнейшую индивидуальность»[6].
Я уж не говорю о Гульде, стремившемся «подчеркнуть те аспекты, которые освещают данное произведение с совершенно необычной точки зрения»[7] (курсив везде мой. – МЛ)…
– Получается, стремление артиста к своеобразию – скорее необходимость?
– Здесь, как и бывает обычно, проблема, а не правило. Настоящий, в моем понимании, артист-исполнитель стремится не к непохожести, а к истине. Это, вероятно, и есть «своя интонация». Чем глубже, полнее и точнее подходить к делу, тем вероятнее, что результат будет казаться новым, в чем-то неожиданным, – вследствие примерно тех же причин, по которым всегда новы восход и закат: воспринимаемый феномен выступает во все большей полноте, красоте и величии, содержание обогащается, разрастается. В какой-то мере новизна таких решений – иллюзия, в какой-то – реальность:
И каждый был неповторим,
И повторялся вновь без счета.
Когда воспроизводятся привычные чужие решения, это, конечно, уменьшает нагрузку на интеллект слушателя (как и исполнителя), но музыка предстает обедненной, упрощенной, поскольку интерпретатор, в сущности, интерпретирует не самое музыку, а ее восприятие кем-то другим. Последнее неизбежно беднее оригинала, так как оригинал – практически любое классическое произведение – едва ли возможно постичь вполне.
«К красоте искусства нельзя “привыкнуть”»[8],
– пишет Г. Г. Нейгауз,
– прежде всего, именно в силу грандиозности феномена. Да и исполнитель, человек – «очень сложный организм», как поется в «Антиформалистическом райке» Шостаковича. Поэтому и приходится всякий раз искать «верное» решение, согласующееся не только с данными текста, каковые лишь изредка имеют однозначный смысл, но и со своей совестью. Это именно поиск истины – дело далеко не простое и, видимо, бесконечное.
Если стремиться прежде всего к успеху у людей, то к истине стремиться не обязательно. Когда же на кону истина, прочие соображения мельчают. А истину, как известно, ищут только одиночки и порывают со всеми, кто любит ее недостаточно[9]. Она многообразна и часто неожиданна в своих проявлениях, что легко может оттолкнуть несведущего, – мало ли тому примеров в истории…
– Вашу игру иногда характеризуют как «нестандартную», «нонконформистскую» – и ценители, и отрицатели.
– Но все же неловко напоминать, что стандартное и конформистское в искусстве мало приемлемо, каким бы коммерческим успехом ни пользовалось. Ни стандартное, ни конформистское не соответствует музыке, достойной так называться: она глубока и, в целом, устремлена к добродетели (последнее – вопрос убеждений, но с исторической точки зрения едва ли оспоримо). Идеи, размноженные в копиях, как правило, значительно теряют ценность. Органичное для одного далеко не всегда органично для другого. Это вынуждает искать адекватные, другие – те самые новые решения.
Конформизм – это отказ от собственной позиции по существу принимаемого решения, конъюнктурность. (Сказанное не означает, что собственная позиция обязательно должна отличаться от какой-либо другой.) Стремление соответствовать стандартам вне собственной совести – частный случай конформизма. Другими словами, речь об отказе от сколь-нибудь глубокого постижения. Где же тут добродетель?.. Следовательно, если выразиться слегка полемично, нонконформизм в искусстве – норма, а конформизм – соответственно, патология.
– Думаю, эти ваши слова вызовут сложную реакцию в профессиональном сообществе…
– Да, весьма вероятно… Когда наше с вами, коллега, и предыдущие поколения учились музыке, почти все играли пьесы из «Альбома для юношества» Шумана. Практически во всех его изданиях (интернет-библиотек еще не было, разумеется) печатались «Жизненные правила для музыкантов». Детская память крепка:
«Когда ты играешь, не беспокойся о том, кто тебя слушает»,
«Играй всегда так, словно тебя слушает мастер»,
«Не обольщайся успехом, который часто завоевывают так называемые большие виртуозы. Одобрение художника пусть будет для тебя ценнее признания целой толпы»,
«Искусство не предназначено для того, чтобы наживать богатство. Становись все более совершенным художником, остальное придет само собою»
и так далее.
Став старше, я слышал стихи: «Поэт! Не дорожи любовию народной» или:
Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Теперь обучаются на других образцах… Практически в любой профессии культивируется лакейство, посредственность, «попса». Сбыт, конкурсы, рейтинги, голосования… Чего только ни делают ради благосклонности этих идолов…
Недавно в Санкт-Петербургской филармонии по жалобе владелицы телефона, не отключенного на время концерта, не продлили контракт многолетней ведущей концертов Малого зала, которая указала на необходимость телефон выключить. Нашумевшая история – должно быть, и вы слыхали.
– Конечно.
– Теперь и для наследников Соллертинского, Шостаковича и Мравинского клиент всегда прав: он важнее музыки, важнее людей вне их клиентской ипостаси.
А организуемая различными фондами при участии тщеславных родителей и учителей концертная деятельность детей и подростков?.. Давно притча во языцех.
– Но ведь и вы дали первый сольный концерт в 15 лет, а с оркестром впервые выступили даже в 13…
– Да, но второй сольный концерт я дал, наверное, лет в 18… Конечно, все мы выступали в разного рода концертах учащихся, на классных вечерах и т. п. Но на филармоническую эстраду я попал лет в 20, а регулярно концертировать начал еще позже.
Теперь же снедаемые жаждой успеха бойкие юницы и юнцы выступают без конца, делая фондам рекламу, но вырастают, как правило, всадниками без головы, по выражению М. В. Юдиной. Этот соблазн разлагает всё новые поколения обучающихся вроде как музыке. Коррумпируются педагоги, критика, деградирует публика…
– Это вы говорите как артист или как профессор?
– И так, и так. Как исполнитель я наблюдаю этот процесс «изнутри», в педагогике – больше «снаружи». Сидишь иной раз на экзаменах в консерватории – играет студент с хорошими или даже отменными данными, но интеллектуально-культурное начало в музыке сведено почти к нулю, выражаясь деликатно. Держится с апломбом. Мы, экзаменаторы, реагируем соответственно (о колоритных подробностях умолчу), однако «при таких данных ниже 5- на общем уровне ставить нельзя» – стандартная фраза на обсуждении.
Смотришь в интернете – у барышни (чаще это барышня) наград, как у покойного Л. И. Брежнева, и концерты по всему свету. На видео еще заметно умение выстроить пикантный видеоряд (недаром слушателей все чаще зрителями называют). Педагог этого чуда разводит руками: плетью, мол, обуха не перешибешь. Но из класса не выгоняет…
Так и катимся. Концертные агенты «очень жестко формируют программы», как выразился один мой коллега. Выкупают билеты и распространяют среди тех, на кого эти программы ориентированы:
«Работа» с блогерами и прессой – основа профессионализма агентов. Хозяева залов при барыше, агенты постепенно окупают вложения, а обслуга, провозглашаемая артистами, в дамках.
«Наша задача – сделать рыночный продукт для людей»,
– написал мне один околомузыкальный коммерсант в попытке оправдать очевидное безобразие. Здесь, в сущности, нет места хорошему вкусу и музыкальному слуху.
– А как же молодым музыкантам пробиться, сделать карьеру?..
– Для начала неплохо бы музыкантом стать. Впрочем, кому что важнее… Ахматова учит:
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.
А Мандельштам и вовсе:
Нам с музыкой-голубою
Не страшно умереть,
Там хоть вороньей шубою
На вешалке висеть.
Вот и «рыночный продукт для людей».
В свое время мастер-классы в центре «Сириус» организовывались Московской консерваторией. Случалось и мне там преподавать. Фонд, финансирующий эти классы, называется «Талант и успех». Так и подмывало приписать хоть на одной из бесчисленных вывесок «две вещи несовместные»…
Разумеется, это было бы не верно по существу (помимо хулиганства): все сложнее. Но факт тот, что в сознание людей вдалбливается: успех, реклама, карьера… Прямо какие-то, извиняюсь, нетрадиционные ценности. 13-ю симфонию Шостаковича знать незачем.
– Вероятно, нужно пояснить, что вы подразумеваете финальную часть Симфонии, «Карьера». Там поется (слова Евтушенко):
Все те, кто рвались в стратосферу,
врачи, что гибли от холер, –
вот эти делали карьеру!
– …А ведь еще недавно пояснять такое профессиональной аудитории не требовалось. Теперь же преподавательница училища приходит после концерта и говорит: «Нас учили, что Прокофьев – это, прежде всего, энергия. А у вас – философия. Почему?» Неловко оправдываюсь: мол, Прокофьев (я играл 6-ю сонату и несколько пьес) – это музыка; она сложна, многозначна, многогранна. Пытаюсь поговорить по существу:
– Вы какие произведения в виду имеете?
– Ну как же – «Петя и Волк», «Меркуцио», «Полет шмеля»… Ой, или это Рахманинов? Джоплин? Цфасман? Потом, еще соната у него есть энергетическая, Мацуев играл…
(Почему-то непременно «энергетическая», а не «энергичная».)
Называю балет «Ромео и Джульетта» (помимо «Меркуцио»), оперу «Война и мир»; 8-ю сонату в исполнении Гилельса, 6-ю симфонию под управлением Мравинского или Стоковского. Ни к чему – какая-то еще симфония, полузабытые фамилии…
– Мне кажется, все это – проявления крупной и опасной тенденции, которую можно назвать опопсовлением классической музыки. Дело в том, что сочинениям, написанным в XVIII–XIX веках, свойственен приятный «саунд», который выгодно отличает их от академической музыки, создаваемой в течении последних ста лет. На фоне труднодоступного слушателям музыкального авангарда тот же Бетховен кажется легким для восприятия. И уже не только слушателям, но и самим исполнителям не хочется вскрывать внутренние смыслы этой музыки: для успеха вполне достаточно передать ее поверхностный звучащий слой, превращающий самое композиторское высказывание в художественный хлам. Ваш подход, как чувствуют многие по-настоящему внимательные критики, возвращает произведениям классицизма и романтизма их исходную, утерянную ныне глубину и сложность. Но при этом довольно многие искренне считают, что вы игнорируете прежний исполнительский опыт…
– Ах, это я игнорирую прежний исполнительский опыт… А я не дам этим искренним людям фору по части его знания?
Раз уж зашла речь об истории пианизма, я в 1990-е годы был соредактором собраний записей Г. Г. Нейгауза (альбом из 11 CD)[10], Софроницкого (15 альбомов)[11], Гринберг (17 альбомов)[12] и С. Г. Нейгауза (10 альбомов)[13], выпущенных под маркой DENON (Nippon Columbia). И о других исполнителях представление имею… Сборников по истории и теории фортепианного искусства сделал уже семь[14]. Сколь поучительны эти работы для меня, надеюсь, объяснять не нужно…
Если угодно, поделюсь и свежим исполнительским опытом – собственным. Гастроли в одном субъекте Российской Федерации с шумановской программой: концерт в губернском городе, а перед тем – в школах искусств двух райцентров. Сотрудники филармонии настаивали, чтобы в малых городах я играл одно отделение, а то публика, мол, не готова «так долго» слушать музыку.
Приехав, спрашиваю директора школы, одно отделение играть или два. Просит два. Публика сидит тихо, хлопает громко, приветствует вставанием, благодарит. На следующий день история повторяется (плюс деморализующие объяснения с филармонической дамой, напомнившие известный анекдот про прачечную). Коллеги из школ жалуются: «За нас решают, к чему мы готовы и чего хотим».
Мой покойный завкафедрой В. К. Мержанов говорил:
«Публика – это часть населения, которая воспитывается»[15].
Вот так ее и воспитывают: приучают к халтурным концертам, чтобы их легче было сбывать. Удовлетворяющие насаждаемым плохим вкусам и обслуживающие их обладателей получают преимущественный доступ к рекламе, благодаря чему их товар, конъюнктурный ширпотреб, заполоняет сознание слушателя. О другом слушатель может теперь и не догадываться. Болото засасывает все новых и новых…
Много говорится/пишется о тоталитарном характере современного сознания. Так называемый «мэйнстрим» весьма напоминает мне «единственно верное передовое учение». То, что его функционирование сейчас, слава Богу, не всегда связано с грубым насилием, не особо меняет сам предмет. Но как при советской власти благосклонность идолов не придавала конъюнктурной продукции художественной значимости, так и теперь не придает: кишка у идолов тонка. Те же, кому торгашеское отношение к делу мало свойственно, иной раз озадачивают, настораживают.
Вкусы и уровень образования снижаются сильными мира сего более или менее целенаправленно. Это не новость и не конспирология: подоплека – стимуляция потребления, облегчение все того же сбыта продукции (об этом и я писал в недавней статье[16]). Продажи растут, публика «воспитывается», дальше больше становясь клиентурой…
– Еще приходилось слышать, что вы замыкаетесь в башне из слоновой кости.
– Тут важна точка зрения, система отсчета. Знаете анекдот об откушавшем в ресторане «Арагви»? «Молодец князь Юрий Долгорукий! В правильном месте основал Москву: около “Арагви”!», – возгласил он, глядя на стоящий рядом памятник. Я преподаю в здании около памятника П. И. Чайковскому скоро тридцать лет, еще дольше концертирую соло (в том числе с оркестрами: в репертуаре около сорока названий) и в ансамблях. Это – башня из слоновой кости?..
Не знаю, стоит ли распространяться… Действительно, я не выступаю на концертах в разговорном жанре, не вожу дружбу с начальниками и даже «Либертанго» не играю. Разговоры во время концерта меня отвлекают, рассредоточивают. Но, по-моему, они и слушателю мешают – если главной его задачей полагать именно слушание музыки: справочную информацию можно дать письменно.
Я не «тусовочный» человек. Хотя мне случалось держать речь даже в Государственной думе, когда в очередной раз нависла угроза над музыкальными школами.
Иногда выступаю со статьями. В соцсетях доступен; правда, не размещаю тексты вида «мой концерт прошел триумфально» – извините, стыдно. Произведения Пьяццоллы, музыка кино и другие неакадемические жанры меня не привлекают. Виноват-с.
В чем еще повиниться?.. В жюри не заседаю: как и многие, не люблю конкурсы; говорил об этом не раз. По-моему, конкурсы стимулируют далеко не лучшее. Впрочем, с недавних пор студентам советую делать записи изучаемых произведений и отправлять на онлайн-конкурсы: вреда практически нет, зато ученики приучаются тщательнее слушать, контролировать, анализировать свою игру. Плюс дипломы для отчетности…
Словом, вздор, а не «башня». Про псалмопевца тоже ведь можно сказать, что он сидел в башне из слоновой кости: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» Покажите мне грамотного человека, готового утверждать, что современная ситуация в культуре благополучна. Я просто стараюсь работать добросовестно…
– В последнем не может быть сомнений. Вас иногда называют пианистом-философом и концептуалистом. Как вы к этому относитесь?
Беседовала Саида Исхакова
[1] «Батоно» (грузинск.) – господин. «Копик» – искаженное «копейка». Кинто – грузинские торговцы (как правило, разносчики фруктов и зелени).
[2] Письмо Е. Д. Ахвледиани М. И. Гринберг от 14.12.1947 // Мария Гринберг. Статьи. Воспоминания. Материалы. М. 1987. С. 144.
[3] Никонович И. В. Воспоминания о В. В. Софроницком // Вспоминая Софроницкого. М. 2008. С. 58.
[4] Скавронский А. Г. Ищите свою интонацию // Нейгауз Г. Г. Доклады и выступления. Беседы и семинары. Открытые уроки. Воспоминания. М. 2008. С. 335.
[5] Нейгауз Г. Г. Страсть, интеллект, техника // Нейгауз Г. Г. Размышления. Автобиографические заметки. Дневники. Избранные статьи. М. 2008. С. 413.
[6] Флиер Я. Щедрость художника // СМ. 1976, №10. С. 52.
[7] Цит. по: Григорьев Л., Платек Я. Современные пианисты. М. 1982. С. 125.
[8] Нейгауз Г. Г. Об искусстве фортепианной игры. М. 1987. С. 151.
[9] Вольная цитата из романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» (часть первая, глава 5).
[10] Имеется в виду альбом из 11-ти компакт-дисков «Heirich Neuhaus. Collected Recordings» (Генрих Нейгауз. Собрание записей). COCO-80271‑281. Редакторы: И. В. Никонович, О. А. Макарова и М. В. Лидский.
[11] Имеется в виду серия компакт-дисков «The Art of Vladimir Sofronitsky» («Искусство Владимира Софроницкого»): СОСО‑80074‑75, СОСО‑80149‑50, СОСО‑80187, СОСО‑80189, СОСО‑80383‑84, СОСО‑80385‑86, СОСО‑80658, СОСО‑80569, СОСО‑80714, СОСО‑80715, СОСО‑80815, СОСО‑80816, СОСО‑83286, СОСО‑83490. Составитель: И. В. Никонович, редакторы О. А. Макарова и М. В. Лидский.
[12] Имеется в виду серия компакт-дисков «The Art of Maria Grinberg» («Искусство Марии Гринберг»): СОСО-80467-8, СОСО-80469, СОСО-80470, СОСО-80471, СОСО-80472, СОСО-80473, СОСО-80594, СОСО-80595, СОСО-80596, СОСО-80597, СОСО-80741-42, СОСО-80743, СОСО-80838, СОСО-80839-40, СОСQ-83192-93, СОСQ-83497, СОСQ-83498. Редакторы: А. Г. Ингер, О. А. Макарова и М. В. Лидский.
[13] Имеется в виду серия компакт-дисков «The Art of Stanislav Neuhaus» (Искусство Станислава Нейгауза): СОСО-80639 40, СОСО-80641, СОСО-80642, СОСО-80643, СОСО 80644, COCO – 83018, СОСО 83019, СОСО-83241, СОСО-83242-43, СОСО-83244-45. Редакторы: И. В. Никонович, Генрих Нейгауз младший, М. В. Лидский.
[14] Имеются в виду сборники статей и материалов по истории и теории фортепианного искусства, редактором-составителем которых является М. В. Лидский: Волгоград – фортепиано – 2000. Волгоград, 2000; Волгоград – фортепиано – 2004. Петрозаводск, 2005; Волгоград – фортепиано – 2008. Волгоград, 2008; Волгоград – фортепиано – 2012. Волгоград, 2012; С.Е. Фейнберг. Материалы. Воспоминания. Статьи. К 125-летию со дня рождения. Астрахань, 2015; РМС – фортепиано – 2016. Москва, 2017; Алтай – фортепиано – 2024. СПб, 2024.
[15] Гущян А. Беседы с профессором В. К. Мержановым // Волгоград – фортепиано – 2008. Волгоград, 2008. С. 94.
[16] Лидский М. В. К проблеме развития хорошего вкуса у учащихся-музыкантов в современных условиях // Алтай – фортепиано – 2024. Спб. 2024. С. 36–50.