«Красота в глазах смотрящего»

4 декабря 2025 года4 декабря 2025 года в Малом зале Московской консерватории в исполнении Эльмиры Карахановой (сопрано) и Михаила Оленченко (гитара) прозвучат русские романсы.

В преддверии концерта мы публикуем эксклюзивное интервью с Эльмирой Карахановой, оперной и камерной певицей, выпускницей Молодежных оперных программ Большого театра и Баварской оперы, чья карьера успешно развивается в России и за рубежом.

– Мы с вами знакомы давно, еще со времен Мерзляковского училища, где я была вашим педагогом по музыкальной литературе. Помню, как вы пели в 17 лет: в этом ощущался эмоциональный опыт скорее взрослого, уже много пережившего человека, чем ребенка. В «подтексте», в глубине была грусть, даже если музыка была, скажем так, веселая. Правильно ли это ощущение?

– Да, думаю, правильно. Вообще я с самого раннего детства такая. Прекрасно помню себя в возрасте двух лет – тогда у меня были мысли, которые, как мне кажется, не должны приходить в голову ребенка. Я поздновато начала говорить, очень много молчала и очень много думала.

Примерно в том же возрасте у меня появился страх смерти, однако в какой-то момент я ее переосмыслила и приняла – с тех пор страх ушел. Я часто думала: а что дальше, после смерти? Потом пришла к выводу: дальше то, во что ты сам веришь. Позже я узнала, что в Библии примерно так же сказано: «Каждому воздастся по вере его».

Еще я долго думала: в чем смысл жизни? Как только ты задаешь себе этот вопрос, ты понимаешь, что по большому счету смысла нет ни в чем. Зачем же тогда нам дана такая долгая жизнь, если в этом нет смысла? Это меня очень расстраивало, угнетало, поэтому я была ребенком с грустными глазами.

Я пришла к ответу, что смысл в поиске. Позднее узнала, что Никола Тесла говорил: «Каждое живое существо является механизмом, вовлечённым в круговорот Вселенной». Какие-то мысли приходят к тебе в детском возрасте, потом ты от них отказываешься, а потом опять к ним возвращаешься как по спирали…

Затем из задумчивого ребенка я превратилась в грустного подростка (улыбается): в классе седьмом началась безответная любовь длиною в семь лет, захватив по времени пару лет после моего переезда из Новокузнецка в Москву (как раз тогда вы и слышали мои первые выступления в Мерзляковке). Все это было для меня очень трагично и, думаю, в какой-то степени повлияло на формирование моего характера.

В детстве у меня появился еще один вопрос: что такое бесконечность? Бесконечность космоса – это как? В какой-то момент я стала бояться этого слова, даже стала бояться, что после ухода из жизни есть бесконечность. Когда ты осознаешь масштабы бесконечности, становится не по себе.

Думаешь: еще 40 или 50 лет точно так же жить, один день будет похож на другой… Позже я пришла к выводу, что это слишком прямолинейное суждение. Должно быть постоянное движение и внутри, и снаружи: я еще не повидала мир, не увидела всех красот природы, еще внутренне не напиталась искусством, какими-то новыми знаниями, еще не прочла в оригинале ни одного иностранного произведения до конца… Жизнь не будет однообразной, если каждый день внутренне себя развивать, читать книги и не только.

– Какие писатели, книги вам близки?

– Очень люблю Олдоса Хаксли. Как ни странно, мое знакомство с ним началось не с «О дивный новый мир», а с «Контрапункта». Обычно, когда заканчиваю читать книгу, я напрочь все забываю. Точнее, из всей книги остается одно предложение, которое врезается в память уже в моей внутренней интерпретации. Из недавно прочтенного Ницше запомнилось, что человек по натуре не может быть веселым, его жизнь трагична, его радость – это не данность, а достижение силы духа.

Для того, чтобы сохранять позитив в жизни, требуется мудрость и внутренняя работа. Хотя, читая Ницше, я временами удивлялась: разве может мудрый философ так высокомерно рассуждать? Он смотрит на людей свысока, порой очень нелестно о них отзываясь.

Неизвестно, читал ли Ницше «Преступление и наказание» Достоевского, но в его биографии был случай, похожий на сон Раскольникова. Раскольникову приснилось, что лошадь избили до смерти. Пишут, что однажды Ницше увидел, как кучер на перекрестке избивает лошадь; Ницше обнял ее и заплакал, а потом не смог перенести этого потрясения, сошел с ума. Как будто Достоевский написал пророчество, которое потом сбылось с Ницше. Я пыталась по датам это сопоставить…

– Похожий сюжет есть в стихотворении Маяковского «Хорошее отношение к лошадям»: «Подошел / и вижу / глаза лошадиные…»

– Видимо, такая ситуация часто бывала в те времена. Еще меня забавляет история о том, как Ницше сначала дружил с Вагнером, а потом, когда они рассорились, писал о его творчестве, как о признаке вырождения европейской культуры. Как это интересно и смешно!

– Давайте вернемся к началу. С чего начались ваши занятия музыкой?

– Лет с трех я пела песенки, которые слышала по радио. Мама очень активно занималась нами с сестрой. (Моя младшая сестра Эльнара тоже оперная певица, сейчас учится в аспирантуре Академии хорового искусства иени. Попова.) Меня с шести лет определили в хор, но в то время я к занятиям музыкой не относилась серьезно. После первого волшебного пенделя за сольфеджио все изменилось. Как-то наша дирижер поставила меня запевать «Форель» Шуберта. Потом мы с сестрой начали учиться пению у Нины Константиновны Курихиной.

Фортепианная подготовка была у нас достаточно сильная. Кто-то играл простые сочинения, я со своим синдромом отличника – посложнее. И сейчас люблю учить на фортепиано технически сложные произведения. Для меня это как медитация: включаешь метроном, начинаешь с медленного темпа и постепенно увеличиваешь скорость…

Я не замечу, как три часа пройдет, так мне хорошо в эти моменты. Хотя моим соседкам в общежитии вряд ли было так же хорошо — по сто раз слушать одну и ту же строчку (смеется).

– Вы много выступали на конкурсах и часто становились лауреатом.

– Первый конкурс был в шесть лет, он был единственным, на котором я не переживала. Когда начинаешь серьезно относиться к делу, сильно волнуешься. Конкурс – это всегда бессонная ночь с сильным сердцебиением, огромный стресс, – наверное, потому что тебя оценивают. Что не сказать о публичных выступлениях, которые я обожаю.

– Благодаря победам в нескольких конкурсах вы познакомились с легендарными певцами, Сергеем Петровичем Лейферкусом и Еленой Васильевной Образцовой.

– В 2011 году мы с Эльнарой поехали в Петербург на конкурс Сергея Лейферкуса. Когда Эльнаре дали первую премию, первую премию нашему дуэту, а мне гран-при и три спецприза – это был просто шок. Сергей Петрович через год пригласил нас с Эльнарой выступить на закрытии его следующего конкурса в Москве и Санкт-Петербурге, а позже дважды приглашал меня в Португалию выступить в концертах. Именно он в разговоре с моими родителями настоял на том, что мне надо поступать учиться на вокальное отделение.

Через год мы решили участвовать в конкурсе юных вокалистов Елены Васильевны Образцовой, надеясь просто пройти во второй тур. В жюри рядом с Еленой Васильевной сидели прекрасные Маквала Филимоновна Касрашвили, Тереза Берганца, Рузанна Павловна Лисициан…

Как они были лучезарны! Эльнаре дали гран-при, а мне первую премию – мы все рыдали от счастья. Мы с Эльнарой и позже часто бывали в Фонде Елены Образцовой. Он располагался в Леонтьевском переулке, по пути из нашего общежития в Мерзляковское училище. Елена Васильевна и Наталья Михайловна Игнатенко, руководитель Фонда, всегда нас радушно встречали.

Мы, дети, родители которых были далеко, в Новокузнецке, приходили к ним поговорить. Помню день, когда Елена Васильевна ушла из жизни. (Она тогда уже болела, лечилась в Германии.) Я испекла печенье, пришла в Фонд, поддержать всех морально и спросить, как здоровье Елены Васильевны. А в итоге получились уже  поминальные печеньки…

Елена Васильевна была очень простая, теплая душой, она поддерживала пожилых артистов, своих коллег, в том числе, Глафиру Серафимовну Королеву, моего педагога в Мерзляковском училище.

– Елена Васильевна рекомендовала вас к ней в класс?

– Нет, я только потом, когда уже поступила к ней в класс, узнала о том, что они с Еленой Васильевной знакомы. Я случайно попала к Глафире Серафимовне на прослушивание, спела свою «путеводную песню» – «Лучинушку». Глафира Серафимовна меня так поддержала…

Меня взяли сразу на второй курс на бюджет. Она грамотно меня вела, аккуратно подбирала репертуар, слыша, что голос у меня достаточно плотный, объемный.

– Глафира Серафимовна давала ученицам изысканный, редкий репертуар. Помню в вашем исполнении прекрасный романс Софии Губайдулиной «Расцвет шиповника».

– Переписанные ее рукой ноты до сих пор хранятся у меня в сундучке. Редкие рукописные ноты она дарила нам на праздники.

Стараясь уберечь меня от поспешных шагов, Глафира Серафимовна неохотно разрешала мне участвовать в конкурсах и концертах. «Может ли кто-либо что-либо мне запрещать!?» – думала я и, нагло глядя в глаза, по возвращении говорила, что болела. «Болела» неделю, но находились добрые люди, которые всем показывали афиши из интернета. Меня как-то вызвали в деканат, вели серьезный разговор, я писала объяснительную, сказали, что в следующий раз отчислят. Но дальше все было благополучно.

И все же конкурсы много мне дали. Меня приглашали поучаствовать в концертах Фонда Елены Образцовой в Большом зале Московской консерватории, красивейшем зале Ритц-отеля, в музее-заповеднике Рахманинова в Ивановке. Почти всегда на них была и есть  наша дорогая Нина Михайловна Колоскова, которая опекает всех певцов и всегда с собой берет видеокамеру, затем после концертов не ложится спать до самой глубокой ночи, пока не обработает все эти видео.

– Никогда не забуду «Песню про комара» в вашем исполнении на одном из экзаменов в училище: комара казнили, а голова его покатилась под ворота… Лихо и весело, смело это было спето.

– Я же обожала в детстве ужастики, кровищу (смеется). Когда я позднее пела первую ведьму в «Дидоне и Энее» в Мюнхене, режиссер Кшиштоф Варликовский сказал мне: «Делай все, что хочешь». Я была в восторге! Когда там же ставили «Войну и мир», Дмитрий Феликсович Черняков сказал: «А вот в этот момент ты  выбегаешь на сцену и начинаешь безудержно танцевать. Мне нужны сумасшедшие танцы». – «Да!» Я вылетала на сцену двухметровыми прыжками и начинала танцевать. Как здорово, когда на сцене тебе разрешают делать то, за что пожуривали в жизни родители (смеется). Какое непередаваемое удовольствие в таком приличном месте так неприлично себя вести!

Как-то я пела в Бетховенском зале Большого театра «Болтунью» Прокофьева. Мне говорят: «Ты должна будешь кидать в зал конфеты». – «А если конфета прилетит кому-нибудь по лбу!?» – «Раньше все было нормально».

Я с таким запалом начала швырять в детей конфетами, и так это было здорово! Конечно, я старалась их кидать вверх, но в итоге кому-то в лоб все равно прилетело, и кто-то разрыдался в тишине (смеется). Мне сказали, что больше конфетами я кидаться не буду, что я буду их раздавать только в антракте.

– Но вернемся к годам вашей учебы.

– Два раза я безуспешно пыталась поступить в консерваторию, на третий раз, после четвертого курса, сделать еще одну попытку уговорила меня Глафира Серафимовна. И в 2016 году я неожиданно для самой себя поступила – далеко не первым номером, но на бюджет. Во время учебы в консерватории было много конкурсов, лауреатом нескольких из них я стала: конкурс Римского-Корсакова в Тихвине, конкурс Свиридова в Курске (оба – с программой из камерной музыки), конкурс Соловцова в Красноярске, конкурс Муслима Магомаева в Москве…

В год окончания консерватории я участвовала в конкурсе «Хосе Каррерас – Гран-при», финал которого совпал с днем моего дипломного спектакля «Алеко» в оперной студии. Я выиграла I премию, это было счастье! А в консерватории мне предложили написать заявление на отчисление с правом сдать экзамены в течение пяти лет.

С детства я хорошо училась, стараясь не расстраивать родителей: школу окончила с золотой медалью, училище – с красным дипломом. Побороть синдром отличника мне удалось только в Московской консерватории, получив в дипломе три тройки.

Когда я поступила в Молодежную оперную программу Большого театра под руководством Дмитрия Юрьевича Вдовина, работу очень трудно было совмещать с экзаменами. Сначала я очень расстраивалась, а потом отпустила ситуацию. И в тот же момент поняла, что идти против правил – это иногда здорово. Это дает свободу и помогает расставить приоритеты.

– Какие певицы в годы учебы вам особенно нравились?

– Конечно, Мария Каллас, Монсеррат Кабалье, Мирелла Френи… У меня всегда вызывала и до сих пор вызывает восторг Юлия Лежнева. Я когда-то, познакомившись с ее мамой Альфией Закиевной, узнала, что Юлия перед своими выступлениями слушает записи Джоан Сазерленд.

Прошли годы и на данный момент для меня Сазерленд – самая любимая певица. Начиная учить новое произведение, всегда первым делом стараюсь найти именно ее исполнение. Ее пение действует на меня как лекарство, как масло на горло. Кстати то же самое происходит со мной на выступлениях Юлии Лежневой, которые я имела счастье слушать вживую.

– На протяжении многих лет я наблюдала развитие вашего голоса, причем не линейное.

– Я часто слышала в свой адрес, что у меня необычный тембр. Когда я училась в училище, мне было гораздо проще петь верх на forte, нежели на piano – это было что-то трудно достижимое. Piano на верхних нотах требует спокойствия и холодного расчета, точного понимания того, что ты делаешь. Тело еще не было сформировано, физические процессы недостаточно развились.

Сейчас диапазон расширился, появились новые технические возможности, в моем репертуаре есть сложные арии, о которых я в то время даже не мечтала. Помню, когда я училась, у меня мог сесть голос даже после одной попытки спеть сцену письма Татьяны. Сейчас это такое удобное для меня произведение, которое я могу спеть три-четыре раза подряд.

Когда в 2018 году я поступила в Молодежную оперную программу Большого театра, меня быстро «вылечили» от всех вокальных «болезней». Я почти преодолела страх сцены, который был с детства. Мы пели много концертов: чем чаще поешь, тем выносливее, стабильнее становишься. В коллективе, где все прекрасно поют, ты начинаешь очень стараться, чтобы не выглядеть слабым звеном.

Мне, кстати, всегда помогала здоровая конкуренция. Девчонки, у которых высокие голоса, особенно восхищали – поэтому я вечно донимала их вопросами из разряда «Как ты это делаешь???».

В прошлом году на «Опералии» мы встретились с моей любимой, дорогой коллегой Лилит Давтян, которая показывала и объясняла мне третью октаву, в Баварской опере мне во многом помогла Ясмин Делфс; прекрасная Кристина Мхитарян года четыре назад уделила мне время, впервые вселив в меня веру в то, что я могу петь выше и без того тяжело дававшегося мне тогда до-диеза третьей октавы.

Сейчас на моих записях, которые есть в интернете, есть фа-диез третьей октавы, на сцену я могу выйти со вставным ми – ми-бемолем. Это верха, которые с моим типом голоса я даже не мечтала петь, и я очень рада, что с помощью дорогих коллег смогла развить в себе то, что раньше не получалось.

– Особенностью вашего голоса и, я бы сказала, вашего исполнительского стиля является насыщенность как тембра, так и эмоционального наполнения, хотя сам ваш образ, характер звучания скорее лирический. Какие партии вы хотели бы петь в будущем?

– Первое, что я хотела бы и спеть и сыграть, конечно же, Татьяна в «Онегине». (Пока я пела эту партию только в концертных версиях.) Я с удовольствием когда-нибудь спела бы «Саломею», «Мадам Баттерфляй», что-то беллиниевское (например, Джульетту), моцартовские партии – Графиню и Сюзанну в «Свадьбе Фигаро», Фьордилиджи в «Cosi fan tutte», когда-нибудь в будущем – Лизу, Катерину Измайлову, Аиду.

Я всегда пела достаточно плотно и могла бы выбрать путь «европейского» меццо. Но легких путей (оговорюсь, что в моем случае с моим голосом это был бы более легкий путь) я не ищу, хотя от исполнения музыки, написанной для высокого меццо (например, от Дидоны, хабанеры или сегидильи Кармен), никогда не отказываюсь.

Камерная музыка для меццо нравится мне даже больше, чем сопрановая. Ее мне петь удобно: не нужно перекрывать оркестр, можно показать красоту тембра и нюансы. Как-то на мастер-классе в Баварской опере я пела «Любовь и жизнь женщины», и Хельмут Дойч, известный пианист и концертмейстер, абсолютно серьезно сказал: «Мне не говорили, что в нынешнем наборе есть контральто». Я, улыбаясь, ответила: «Вообще я сопрано». Он удивился.

– Как вы попали в Молодежную программу Баварской оперы?

– В последний год стажировки в Большом меня услышал интендант Баварской оперы Серж Дорни и пригласил в Молодежную программу. Он как-то позвонил мне в перерыве между репетициями. Я даже не поняла, кто это, записала на листочке имя, чтоб потом посмотреть в интернете… Порой лучше не знать, с кем разговариваешь, чтобы не нервничать (улыбается).

Во время работы в Баварской опере я имела счастье петь под руководством Владимира Михайловича Юровского. Он имеет идеальное представление о том, как должно звучать то или иное произведение, о его подтексте и контексте, о культуре исполнения в зависимости от эпохи и стиля композитора, идеально выстраивает баланс всех голосов и инструментов.

Его разговоры в перерывах – это обсуждение литературы, о существовании которой я даже никогда не слышала. У него колоссальный объем знаний, глубина понимания музыки, истории, он очень умный и очень добрый человек.

Особенной радостью для меня было участие в постановке на сцене Баварской оперы балета «Чайковский. Увертюры». В него был добавлен дуэт из неоконченной оперы Чайковского «Ромео и Джульетта», петь который пригласили русских певцов – меня и моего коллегу Алешу Курсанова. Целый сезон мы выступали в этой чудесной постановке. Меня нарядили как балерину, у меня были миниатюрные хореографические движения.

– Вас на самом деле можно принять за балерину.

– И в Баварской опере, и в Большом театре меня часто принимали за балерину (даже сами балетные!). Помню, ехали в лифте с одним из педагогов балетной труппы Большого театра. Он смотрит на меня: «Я что-то вас не помню, вы когда пришли к нам в балет?»

Самое смешное, что было у меня во время работы в Большом: после концерта в Бетховенском зале я выходила через 5 подъезд, где поклонники ждали выход звезд балета после спектакля. Один из них протянул мне программку со словами: «Можно ваш автограф?» Смотрю – а это программка балета «Жизель». Внутренне хохочу и, не подавая вида, спрашиваю: «Где расписываться?» – «Напротив вашей фамилии». Ну я и  расписалась за Элеонору Севенард. Так что в какой-то программке остался фальшивый автограф Элеоноры Севенард (смеется).

– Давайте вернемся к Баварской опере. Что вам как профессионалу запомнилось со времен стажировки в ней?

– Понятным стал сам алгоритм работы певца в театре. Сейчас решающую роль играют скорее не тембр и красота голоса, а техника и выносливость. Точнее, должен быть комплекс всех качеств вместе. Певцы, которые востребованы, выдерживают сумасшедшую физическую и психическую нагрузку.

Лично мне для того, чтобы распределить свои силы, важно заранее знать график выступлений. В некоторых театрах расписание и составы присылают накануне вечером, а это тяжело и физически, и морально. Только когда и если ты поймаешь волну, станешь звездой, ты, возможно, сможешь как-то влиять на свое расписание.

Приглашающую сторону (администрацию театра) волнует то, споешь ли ты, например, серию из десяти спектаклей подряд. Если певец вдруг «помрет» к концу спектакля, будет очень сложно в короткие сроки искать ему замену на последующие спектакли серии. Сейчас часто бывает такое, что в театре нет второго каста, нет страховки.

А что если человек, который поет главную партию, заболеет? Как-то в Баварском театре на премьере «Аиды» заболели исполнители двух главных партий, Аиды и Радамеса, и вызывали тенора, который летел с другого континента. Он пел у края сцены, а статист делал на сцене движения, изображая Радамеса.

В нынешних обстоятельствах, если нужно будет выбрать между певцом с интересным тембром и певцом стабильным и техничным, выбор падет на второго. Конечно, есть множество артистов, обладающих и потрясающим тембром, и техникой, и актерскими данными.

Однако время, когда певец мог молчать два дня до спектакля и неделю после, когда он все оркестровые репетиции пел, маркируя верхние ноты, давно ушло. К счастью, работая сейчас как фрилансер, я могу организовывать свое расписание удобным для себя образом.

– Что вы считаете достижениями последних лет своей карьеры?

– Кто-нибудь посмотрит на мою биографию и выберет, может быть, выступления в Баварской опере, Большом театре. Но для меня одно из лучших воспоминаний – тур по семнадцати крупнейшим городам Германии и Австрии с Константином Веккером, немецким композитором, певцом и актером. Он послал в Баварскую оперу запрос: нужна была оперная певица, которая неплохо поет и песни. Тобиас Трунигер, руководитель Молодежной программы Баварской оперы, рекомендовал им меня. А потом был невероятный тур, где я пела и арии, и песни.

Мы выступали в лучших залах Мюнхена, Берлина, Дрездена, Дюссельдорфа, Кельна, Гамбурга, Лейпцига, Ганновера, Нюрнберга, Бремена, Граца, Вены – всех городов не помню, но выкладывала список где-то… Причем Константин на каждом концерте объявлял, что я из России, и публика аплодировала – зал на четыре тысячи мест буквально ревел! Я думала, как же я буду скучать по таким горячим аплодисментам потом, когда закончится тур!

В команде Константина я была как дитё полка, в какой любви, заботе и внимании я искупалась! Теперь у меня в Мюнхене есть немецкие дедуля с бабулей, Дитер и Даниеле (друзья друзей Константина), у которых я всегда останавливаюсь.

– Какие из выступлений в России вы бы отметили?

– В 2024 году у нас с моим мужем, тенором Давидом Посулихиным, и с эквадорским дирижером Фредди Каденой был концерт с испанской (и не только) программой в Тюмени.

В прошлом году были невероятные гастроли с Юрием Абрамовичем Башметом в Объединенных Арабских Эмиратах. В Дубае и Абу-Даби, мы с мужем пели Чайковского с Всероссийским юношеским симфоническим оркестром под руководством Юрия Абрамовича. (Также с нами выступал Олег Цыбулько, наш прекрасный коллега.)

На Декабрьских вечерах Святослава Рихтера в Пушкинском музее я исполнила «Лесного царя» Шуберта, который мне всегда очень нравился, с камерным ансамблем «Солисты Москвы» под управлением Юрия Абрамовича. В том же концерте выступили Владимир Спиваков и Александр Гиндин. Могла ли я мечтать лет пять назад о таком!

Пела 31 декабря 2024 года в прямом эфире на канале «Культура» «Песенку про пять минут» на одной сцене с моими любимыми артистами.

И, конечно, большим событием для меня станет грядущий сольный концерт 4 декабря в Малом зале консерватории.

– Что для вас музыка романсов, которые вы будете исполнять?

– Это музыка моего детства, которую я любила и напевала лет с семи. Понятно, что я обожала грустные романсы. Когда мы выбирали произведения для этой программы, оказалось, что почти вся русская музыка написана в миноре. Мы нашли всего несколько шуточных мажорных песен. Надеюсь, что среди нашей публики много таких же, как и я,  любителей минорных произведений, так что – добро пожаловать тем, кто любит пострадать! (смеется)

– Романсы под гитару – редкость в репертуаре академических певцов. Нужно ли перестраиваться на этот репертуар?

– Манера исполнения арий и романсов разная, но «ключики» одни и те же: в песне очень важен артикуляционный момент, дикция, но при этом ты следишь за тем, чтобы каждое слово попадало в резонатор и летело в самый конец зала. Есть еще один нюанс: когда пою в микрофон, предпочитаю брать тональности ниже, чтобы исполнение было ближе к разговорному, чтобы все звучало по-песенному легко.

Бывает, перед выступлением в оперном спектакле или в концерте трудно разогреть голос. Тогда я пою какую-нибудь песню – и на ней все видно, как на лакмусовой бумажке: «западают» гласные, согласные… Подправляю этот момент, затем подключаю дыхательную опору – и это уже не песенное пение, а оперное. И наоборот – бывает, что не могу нормально распеться на песни. Тогда беру кусочек из оперной арии и в большинстве случаев понимаю, что проблема кроется в дыхании и подзадранной гортани. В общем мне, наоборот, очень помогает практика пения в обоих жанрах.

– Расскажите о Михаиле Оленченко, гитаристе, который будет выступать вместе с вами.

– Миша – удивительный музыкант и душевный человек, творить с ним – огромное счастье. Таких гитаристов очень мало, и, кстати, он сам сочиняет музыку, импровизирует. Мы познакомились с ним в прошлом году благодаря проекту «Белая риза» композитора Анатолия  Кузнецова. Толя написал песню «Дома у мамы» и очень хотел, чтобы она вышла ко дню матери.

А я в это время была в Германии, на туре с Константином Веккером. Миша в Москве записал аккомпанемент, я нашла студию в Мюнхене (на которой когда-то записывались The Beatles) и записала голос. Так что наше первое знакомство с ним было заочным. А потом я захотела сделать творческий эксперимент: петь песни в красивых старых подъездах. В них бывает такое эхо!

Миша – человек легкий на подъем, талантливый и простой. Мы выбирали подъезды и писали в них песни. Одна из этих записей – «Город влюбленных людей» – получила около полумиллиона просмотров и почти 50 тысяч лайков. Это очень помогло нам найти новую аудиторию.

Как-то, когда мы писали песню, из квартиры вышел мужчина и угостил нас очень вкусными апельсинами. Позже мы написали ему письмо с благодарностью, вернулись и оставили письмо в почтовом ящике.

– Такое впечатляющее количество просмотров само по себе говорит об уровне интереса к вам со стороны публики. Какие у вас впечатления от общения с ней, с вашими подписчиками в соцсетях?

– Начну с того, что соцсети, к сожалению, я очень неохотно веду. Вообще, я интроверт, маскирующийся под экстраверта (улыбается), и будь моя воля, я не рассказывала бы ничего. Я стараюсь не выкладывать ничего личного, а лишь то, что касается профессии – в итоге все выглядит немного как хвастовство: я выиграла то-то, выступила там-то.

В творческой биографии, необходимой для буклетов и по работе, ты пишешь о себе в третьем лице, и в этом уже есть какое-то хвастовство. Не будь я артистом, я бы вообще вряд ли вела какие-либо соцсети. Но я понимаю, что о своих достижениях нужно говорить в целях саморекламы. Предложения работы я часто получаю именно потому, что где-то выложила какое-то видео.

– Как вы реагируете на комментарии к записям?

– Я люблю, когда мое мнение совпадает с мнением зрителей. Если моя запись кажется мне удачной, я радуюсь, что она находит отклик. Если же мое выступление было не совсем удачным (но, предположим, близкие убедили его выложить), и кто-то написал негативный комментарий, я мысленно соглашусь с ним и погрущу. А если после концерта  напишут: «Ваша “Каста дива” была прекрасная», когда она по моему мнению таковой не являлась, я подумаю: «Наверное, этот человек либо очень добр и снисходителен ко мне, либо он мало слушал “Каста див” в своей жизни» (смеется).

Но, честно говоря, я не понимаю, зачем люди пишут негативные комментарии. У меня есть авторитеты, музыканты, чье мнение я всегда спрошу, чтобы не затормозиться в развитии. Я сама никогда не пишу негативные комментарии.

Для меня выложить видео в соцсеть сродни такой ситуации: на улице играет музыкант – тот, кому понравилось, подойдет и бросит в шляпу монетку, тот, кому не понравилось, поспешит пройти мимо – ведь вряд ли он подойдет и станет выражать свое негативное мнение в глаза (если, конечно, это не зашкаливающая по децибелам и не нарушающая особо никакие нормы музыка).

В театре еще могут где-то из темноты крикнуть «бу!» – но здесь человек хотя бы выражает свое недовольство тем, что он заплатил деньги за билет. В соцсети же я никого не принуждаю слушать или отдавать деньги за прослушивание моих записей.

Каждый слышит в музыке что-то свое, и, я думаю, чем больше света у человека внутри, тем больше прекрасного он замечает вокруг. Идя по не самому красивому району пригорода, в куче мусора ты заметишь пробивающийся к солнцу одуванчик. И у меня бывает не самое удачное выступление, но кто-то увидит и услышит в нем что-то прекрасное. Красота в глазах смотрящего.

Беседовала Олеся Бобрик, ноябрь 2025 года