Самодуров закружил Мариинский театр в «Хороводах». На сцене Мариинского-2 он поставил одноактный балет на музыку Родиона Щедрина.
Казалось бы, в этой конфигурации нет никакой интриги — все ее элементы хорошо известны. Вячеслав Самодуров, лидер «новой волны» российских хореографов, уже ставил на музыку Родиона Щедрина.
Три года назад он оттанцевал «Озорные частушки» — как и «Хороводы», написанные в нестандартном жанре концерта для оркестра. Тот искрометный спектакль был придуман для Театра балета им. Л. Якобсона как презентация молодой, не очень статусной, но рвущейся в бой камерной труппы.
В Мариинке Самодуров тоже уже работал — год назад он впервые вернулся в театр, из которого бежал когда-то в большой мир за опытом, новыми эмоциями и непредсказуемостью.
«Танцсцены» на музыку Стравинского были лишены всякой ностальгии и нежных воспоминаний — скорее, они оказались сложной дорогой труппы и постановщика навстречу друг другу, определением общей системы координат и поиском общего языка.
На языке тела одиночество, страх, неуверенность, разочарование не знают границ и не нуждаются в переводчике
«Хороводы» не похожи ни на «Озорные частушки», ни на «Танцсцены». Самодуров, кажется, на этот раз думал не о производственных или коммуникационных проблемах, а сочинял, высвобождая из небытия мир таким, каким он его видит.
И само название «Хороводы», и мелос щедринского концерта сразу же создают атмосферу «русского». Ее подчеркивает и оформление (Самодуров дебютировал в «Хороводах» как сценограф и художник по костюмам). Зеленые стебли пластиковой травы выше человеческого роста обнаруживают свойство то скромно обрамлять сцену, освобождая ее для танца, то внезапно заполнять пространство, выталкивая танцовщиков прямо к рампе; вышки освещения в глубине в соединении с травой ассоциируются и со стадионом, и с площадью в райцентре, на которой собирается народ — в повседневных рубашках-футболках, летящих юбках и штанах — перед кино.
В утренней тьме они появляются по одному, или парой, или маленькой группкой, закрытые, зажатые, «косноязычные» — на минимальной амплитуде движений, неуверенным шагом. Но с постепенной стремительностью музыки из толпы выделяются персонажи.
В программке у них нет имен, в плотном ковре движений не сразу можно разобраться, кому предназначено стать солистом, кому — корифеем, а кому остаться кордебалетом, но кордебалетом персонифицированным, из которого на мгновение может быть выхвачен каждый. Хореограф вторит музыкальному многоголосию пластически. Кажется, это не его воля, а спонтанно огромная сцена соединяет то трио и дуэт, то два параллельных дуэта, то солиста с ансамблем.
Из общего мощно дышащего коллективного тела балета вырываются Александра Хитеева и Максим Изместьев. Пожалуй, несколько их соло, каждое на грани человеческих возможностей, могут войти в избранное лучшей хореографии Самодурова. Он, кажется, заставляет танцовщика одновременно быть в разных концах сцены, буквально пожирая пространство движением, и доводит его до того предела отчаянья и самоотдачи, когда он превращается в Избранника/Избранницу, представляя «Хороводы» современной «Весной священной».
Эту же связь явно слышат дирижер Валерий Гергиев с ведомым им оркестром. Только возможности упасть замертво посреди хоровода хореограф своим персонажам не дарит. Прожив яркую историю на дневном свете, они вместе с другими исчезают в ночной траве.
Хореография «Хороводов» интеллигентно инкрустирована элементами русского танца, уводящего — неожиданная для хореографа Самодурова отсылка — к сложно-простой драматургии Вампилова и прозе «деревенщиков». И все же балет оказывается выше географических ограничений. На языке тела одиночество, страх, неуверенность, надежда на близость, разочарование не знают границ и не нуждаются в переводчике.