На Камерной сцене Большого театра поставили оперу Шостаковича «Игроки».
Премьера идет в комплекте с «Женитьбой» Мусоргского, потому что а) в основе обеих вещей – неизмененный текст Гоголя, б) вещи обоими композиторами не закончены и в) оба спектакля сделал режиссер Эдем Ибраимов.
Про «Женитьбу» я писала, а «Игроки» — логичное продолжение. Даже концепция одинакова: водевиль с гротеском, видеоряд на заднике активно участвует в действии, баб на сцене так же активно хватают за мягкие места, а финал в обеих постановках намекает, что фантасмагорическое действие было как бы сном или мороком героя.
Известна история создания «Игроков», написанных во время войны. Когда Шостакович был в эвакуации, он увлекся идеей написать оперу на текст гоголевской пьесы. Но в какой-то момент увидел, что опус получается слишком длинным и бросил оркестровку в буквальном смысле на полуслове. Возможно, его пугала и возможная очередная немилость власти, которая всегда нашла бы, к чему придраться: «Опера про картежников, и морали не выжмешь».
Геннадий Рождественский в 1978 году закончил концертное исполнение «Игроков» повторением фрагмента монолога слуги Гаврюшки, олицетворяющего народную созерцательность: слуга долго тянет басом «Проворные господа! Вот только до сих пор не знаю, который из городов партикулярней: Рязань или Казань?»
Как тут не вспомнить философический диалог мужиков из «Мертвых душ»: «Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой».
Так что «Игроки», что у Гоголя, что у Шостаковича, еще одна грустно-веселая история о мертвых душах. В широком смысле.
Спустя годы Борис Покровский (и в этом еще одна причина нынешней премьеры – оммаж основателю театра) поставил «Игроков» по версии Рождественского.
И обругал решение Шостаковича не закончить оперу:
«Я считаю его огромной ошибкой, это просто преступление. Ему надо было поговорить со мной или с другим режиссером, потому что обычно режиссеры довольно рациональны».
Покровский прав. Но историю не перепишешь, в том числе историю музыки.
Речитативы героев-шулеров и жуликоватой прислуги композитор оформил в духе его же гоголевской оперы «Нос»: играя с богатейшим «интонационным разнообразием» и острейшей экспрессией. Правда, «Игроки» тональны. Но идея театра абсурда подчеркнута «и тесситурно, и тембрами».
Музыкальная ядовитость (конек Шостаковича) вполне соответствует философической сатире писателя. Бытовые картинки общения шулеров в провинциальном трактире становятся символом человеческого двуличия, подлежащего осмеянию. Герои, лжецы и обманщики, настолько мелки, при том, что виртуозы своего дела, что музыкально описать их можно лишь в «цирковом» духе. Композитор чего только не делает, чтобы подчеркнуть это.
Полускрытые краткие цитаты, использование «победного» канта и «барочного» канона, фуги и галопа, пародии на итальянскую оперу и испанизмов. И звуки как бы провинциального оркестрика, который часто заходится в лихорадочной «скачке». Крутая оркестровка (монолог слуги под бас-балалайку с тубой). И остинатные штучки, даже у литавр, создающие впечатление неутолимой жажды наживы.
Оркестр Камерной сцены под управлением Айрата Кашаева все это с пониманием смакует. Как говорится в спектакле по другому поводу, музыка «дует во весь опор».
И становится понятно, почему об «Игроках» Шостаковича писали:
«опера сама композиционно уподобляется партии в азартной карточной игре».
Режиссер заставляет героев активно кружиться вокруг стола со стульями и гримасничать. Ведь они, в сущности, не совсем люди, несмотря на реалистические костюмы гоголевских времен, они – функции лживого азарта. В одном из стульев обнаруживается гвоздь, персонажу нужно с болью в попе пересаживаться, вот и мизансцена.
Крапленая колода карт, называемая Аделаидой Ивановной, воплощена в настойчивой красотке-вамп, она в красном платье, с вырезом декольте а-ля карточная черва. Дама порхает по сцене, маняще хватая шулеров за лица, руки и плечи, а потом ложится навзничь на игорный стол, сплошная эротика. В музыке слышится пародийный намек на возвышенную бетховенскую «Аделаиду». Вот такой Шостакович насмешник.
На видеозаднике летают шальные карты и развертываются теневые иллюстрации рассказов Утешительного. На сцене шулеры нюхают табак и раскуривают трубки, заговаривая друг другу зубы, а слуги, тугодумы и хитрованы, наливают спиртное и берут взятки от чужих господ.
Музыкант в красной косоворотке (Роман Хохряков) декоративно играет на огромной бас-балалайке, создавая (с помощью, как мы помним, низко гудящей тубы) почти джазовое, совершенно ирреальное впечатление. В финале почти все жулики загадочно исчезают (намек на финал гоголевской пьесы, где мошенники обманывают мошенника), а жулик Ихарев в обмороке – или во сне – валится на пол. Под хохот Аделаиды Ивановны.
Если не брать в расчет отдельные небольшие «фальшивизмы» (выражение Прокофьева), то вокал всех исполнителей, как и их внимание к предложенному режиссером жанру, следует отметить положительно. Оба слуги, Гаврюшка (Александр Маркеев) и Алексей (Андрей Прысь), Ихарев (Петр Мелентьев), Кругель (Павел Паремузов), Швохнев (Кирилл Филин) и много поющий Утешительный (Азамат Цалити) тщательно и естественно проделывают, кипя энергией, все актерские «примочки», выданные режиссером.
Если только слово «естественно» можно применить к буффонадному фарсу, парадоксально сочетающему, как сразу слышно внимательному уху, разухабистость и изысканность. У Гоголя в пьесе то же самое
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
