Два спектакля на музыку Мусоргского по произведениям Гоголя показали в Большом театре.
Это оперы «Сорочинская ярмарка» (на Новой сцене) и «Женитьба» (на Камерной сцене). Обе композитором не закончены.
Постановки входят в быстро собранный фестиваль ГАБТа под девизом «показать все оперы Мусоргского в честь его юбилея».
Поскольку фестивальная идея «показать именно всё» важнее всего прочего, авторам ее неважно, что смотр получился разношерстный. В него вошли как древние советские «реалистические» постановки, так и новейшие пробы пера, которые, впрочем, тоже не отличаются радикальностью.
Но для ГАБТа в фестивале главное не театр, а музыка и возможность худруку Большого как можно больше дирижировать, ведь он очень любит Мусоргского.
«Сорочинская ярмарка» названа в афише премьерой. С этим можно поспорить, ибо перед нами расширенная версия постановки Бориса Покровского 2000 года, возобновленная на Камерной сцене в 2018 году. Новую редакцию – для большой сцены — по заказу театра сделала режиссер Ксения Шостакович.
Ее вариант официально назван «спектаклем по мотивам», что вызывает дополнительные вопросы. Если давний Покровский и сейчас хорош, зачем понадобились «мотивы»? Если уже не хорош (время сильно меняет восприятие, это всегда так, и это нормально), не лучше ли сделать всё заново? Тем более на другой площадке. Это был бы любопытный творческий эксперимент.
Из афиши ясно, что привнесены новые костюмы, в дополнение к старым, тем более что добавилась новая хореография. Покровский в свое время купировал сатанинский сон Грицько, ибо где в его крошечном театрике было танцевать? Теперь это присутствует. Кроме того, расширен хор и миманс, увеличен оркестр. Сцена-то не камерная, а больше.
Неоконченную композитором оперу пробовали завершить и Лядов, и Кюи, и Черепнин. Музыка Мусоргского в ГАБТе взята в редакции Виссариона Шебалина, который, как пишет сайт театра, провел «с музыковедом Павлом Ламмом огромную исследовательскую работу, они опубликовали совместную наиболее «аутентичную» версию «Сорочинской ярмарки», основываясь только на сохранившихся материалах и песенных записях Мусоргского».
Плюс Шебалиным дописано свое, ведь Мусоргский для второй половины оперы создал лишь финальный гопак и лирическое сетование героини. На мой вкус, редакция скучновата и слишком – для Мусоргского – гармонически приглажена. Даже склочность Хиври тут не склочна, а ужасы Красной свитки не особо инфернальны.
Оркестр с Валерием Гергиевым сделал все, что мог, но хмель из травы не выжмешь, хотя тринадцать народных песен, использованных композитором, прекрасны сами по себе. Как и комедийные речитативы и вообще вся работа Мусоргского, композитора и либреттиста. Как у него «чумак дочумаковался!».
Обновленный спектакль, весь в венках, пестрых лентах и красных сапожках, озадачил тем, что описанные в литературе о Покровском чудеса режиссуры масс (то есть хора) загадочно исчезли: в первой картине хор просто топчется, кучей.
Возможно, это вина возобновителей? Вот картинка свидания Хиври с поповичем сделана очень характерно, со смаком, театрально, как и, например, массовая сцена поиска красной свитки, когда боязнь козней дьявола борется с показной мужской храбростью.
Бросается в глаза пример другой эстетики – новейшая балетная вставка, сатанинский шабаш во сне парубка. Хореограф Екатерина Миронова поставила корчи разного рода, гримасы свиней-оборотней и «полеты» ведьм на метлах, а художник по костюмам Пятимат Хамхоева придумала одежды не от мира сего.
Для Чернобога, восстающего из люка – что-то мохнато-звериное, типа шкуры неубитого медведя, плюс рога и посох с черепом. Приснится же такое. Вне шабаша (когда сцена пуста) возведены малоприметные (или плохо освещенные) стены хат. Сверху свисают украинско-ярмарочные фольклорные приметы: клетки с гусями, подковы, сапоги, колеса, сковородки, стоят столб-колокол с аистом, плетень с горшками и телега без лошади. В общем, местный колорит и наследие Станислава Бенедиктова, соратника Покровского.
Начало и конец спектакля обременены Рассказчиком, с пафосными прозаическими цитатами и восторженным «воскресили сказку», именно обременены, ибо драматургически фигура эта лишняя, она придает и без того простому зрелищу (простое – тут любимый термин-описание самого Покровского) еще большую простоту, старомодность и наивность уровня школьного урока. Мы помним, что цикл «Вечера на хуторе близ Диканьки» имеет собирателя историй, пасичника Рудого Панько. Но это не значит, что в постановке 2024 года непременно нужно его выводить.
В спектакле на Новой сцене участвуют артисты сцены Камерной, где эта же «Ярмарка» идет регулярно, и надо сказать, они прекрасно справились с большим залом. Голоса нисколько не потерялись.
Вообще вокальная часть спектакля с участием двух хоров (Камерной сцены и студентов Академии Хорового искусства имени Попова) не вызывает нареканий. Тем более что и гротескное актерство, а некоторым солистам – даже пляски, дается легко: и Александру Маркееву (Черевик), и Куму (Александр Полковников), и замечательному Игорю Янулайтису (елейно-шустрый попович Афанасий Иванович), и Азамату Цалити (загадочный брутальный Цыган).
Пара героев-любовников, Парася и Грицько (Екатерина Семенова и Александр Чернов) все свои лирические задачи выполнила. Главное, «Думка» Параси не потерялась на фоне реалий простодушно-бытового лубка. Ведь, как говорится, это история не про быт. Пусть и фольклорный.
«Женитьба», которая, как известно, была написана Мусоргским не далее первого действия, сделана для фестиваля сотрудником Камерной сцены, режиссером Эдемом Ибраимовым. Попытка использовать мимику и жест в чисто бытовом преломлении для создания водевиля «а-ля Малый театр» (хотя режиссер клянется именем Покровского) отсылает, в чем я не сомневалась заранее, к давнишним эстетическим временам.
Но кто сказал, что от нынешнего фестиваля можно ожидать театральных открытий? Водевиль на самом деле добротный, увязывающий жесты со словами и разными настроениями, а главное, с переменами музыкальной драматургии. Местами и смешной, хотя не стоило заставлять персонажей пинать друг друга по мягкому месту. Если вы в спектакле претендуете на «реализм» визуального ряда, цирковая клоунада «Бим и Бом» как-то из этого выпадает. Или одно, или другое.
Дирижер Антон Гришанин тоже был добротен в донесении деталей изумительной работы Мусоргского с прозаическим текстом и речевыми особенностями. Этим густым наваром из звуковой изобразительности (одно обнаружение седого волоса Подколесиным чего стоит!) и ритмической непредсказуемости можно наслаждаться, и уместная по отношении к Мусоргскому оркестровка Вячеслава Наговицина (1991) наслаждению мешает гораздо меньше, чем версия Шебалина в «Ярмарке».
На сцене царят диван и муха. Диван настоящий, муха виртуальная. Ее долго ловит Подколесин, в начале и в конце, когда публика понимает, что все увиденное, вся нервотрепка, был лишь сон героя, а единственная реальность – бытие на диване, слишком коротком для мужчины.
Жизнь как сон – нормальный ракурс и нормальное завершение единственного акта неоконченной оперы. Стоят манекены с костюмами и таз с водой, он же – зеркало, валяются сапоги и трубка, все неуютно и по-холостяцки захламлено (сценограф – Анастасия Бугаева). На экран на заднике проецируются эротические, но скромные фантазии Подколесина и картинки мечты о семейной жизни от Кочкарева.
Исполнители, на долю которых в донельзя камерном зрелище выпала работа крупным планом, выполнили режиссерские указания с тщательностью, не исключающей впечатление актерской непосредственности. Очумевший от перспектив женитьбы невротик Подколесин, любитель дивана и предтеча Обломова (Дзамболат Дулаев), коварный и развязный Кочкарев, тип Хлестакова, решивший не один мучиться в семейной жизни (Руслан Бабаев), вовсе не старая прохиндейка-сваха (Ульяна Бирюкова) и долговязый тупой слуга Степан, доведенный капризами барина до полного ухода в себя (Кирилл Филин). Все органичны.
И все с хорошей дикцией, что тут, в музыкальном речитативе, особо важно. Как писал Мусоргский, им двигало «посильное упражнение музыканта или, правильнее, не музыканта, желающего изучить и постигнуть изгибы человеческой речи в том её непосредственном правдивом изложении, в каком она передана гениальным Гоголем». И то сказать: фамилию Брандахлыстова произносят в одной манере, а Купердяева – немного в другой. Такие вот тонкости в честь гения.
Майя Крылова