Цикл «Весь Стравинский» продолжился шуткой и трагедией.
В Концертном зале имени Чайковского в двенадцатый раз вышел на сцену ведущий филармонического цикла Ярослав Тимофеев, чтобы рассказать о некоторых опусах двадцатых годов.
На этот раз в поле внимания попали Сюита номер 1 для малого оркестра, Концерт для фортепиано и духовых инструментов и опера-оратория «Царь Эдип».
Вечер, таким образом, прошел в диапазоне от крошечной вещицы до масштабной вещи, от милой шутки до вселенской трагедии. Играл Российский национальный молодежный симфонический оркестр под управлением Федора Леднёва.
Неоклассицизм Стравинского бывал разный. Сюита, например, это оркестрованные ранние сочинения для рояля, детские радости, написанные Стравинским для семейного исполнения. Четыре минутные части — Andante, Napolitana, Espanola и Balalaikа призваны просто развлечь, хотя ведущий упомянул о затейливой фактуре при простых мелодиях.
Этот контраст и призван увлечь высоколобых меломанов: вот, мол, какая шутка занятная, практически на пустом месте, малый оркестр и большой барабан, отголоски то «Жар-птицы», то «Петрушки».
Настроение меняется от ласково набегающих волн «сказочной» музыки (Andante) и скачущих гротесковых вскриков в Napolitana (как не вспомнить тарантеллу и комедию дель арте) до танцующего южного «джаза» в «испанской» штучке и нагло врывающегося стука перкуссии во внезапном финале «балалаечной» части.
Сразу скажу, что оркестр и дирижер Леднёв весь вечер были на высоте, чутко сохраняя и воспроизводя все особенности стиля автора. И началось это в Сюите, когда шутка воспроизводилась, сохраняя авторский парадокс: невозмутимую непосредственность.
Концерт для рояля, духового оркестра, литавр и контрабасов показал, что фортепиано — поистине царь инструментов. Хоть духовых и было 22 штуки, они – и медные, и деревянные – не смогли «догнать» энергетический напор пианиста.
Тем более такого, как великолепный Юрий Фаворин с его беглостью пальцев по бесконечным гаммам, виртуозным сдвигам скоростей и верностью завету Стравинского: для которого «ясная звучность и полифонические ресурсы» инструмента «соответствовали сухости и четкости», которых он тогда искал в музыкальной структуре.
Отсутствие высоких струнных тоже, кстати, красноречиво: автор хотел избежать их возможной «сладости». Музыковеды верно подметили, что рояль тоже ударный инструмент, его звуки похожи на бокс. А ревнивый к успеху коллеги Прокофьев назвал напор этой музыки «сердитейшим танком самой последней конструкции».
Начало похоже на торжественный похоронный марш (или это звуки судьбы?) и весьма обманчиво, хотя тут принято вспоминать Баха и Генделя. Звуки быстро уходят в немыслимую для старины гонку, когда рояль буквально взрывается каскадами синкопированных нот, а духовые, по замыслу, пытаются не быть на вторых ролях.
Вторая часть – гимническая, медленная, рояль тут пробует не рычать, духовые тоже, но снова наступает… драйв, парад алле, цирк… можно назвать это по-разному. Тимофеев, говоря о Концерте, вспомнил даже рэп-баттл и назвал музыку «Бахом после фитнес-зала».
Пианист, виртуозный и импульсивный, работал как слегка грустный клоун, духовые щеголяли «перекрестной» разностью тембров, а мотивы рыскали туда-сюда. Ведь у Стравинского все как бы танцуют и слегка выпендриваются, но в рамках концертного единства-соревнования. Все это Леднев прекрасно чувствует и передает.
Оркестр сооружал острые, как стрела, звучания, точно «включал» и «выключал» паузы. В общем, купался в графичной полиритмии композитора, который меняет ритм даже внутри такта. Что касается барочных прототипов музыки, они, как и у Стравинского, не выпячивались, но, со своей пунктирной ритмикой, успешно влились в упругую динамику и «мускулистые» нонаккорды 20-го века.
И наконец, «Царь Эдип», трагедия рока с текстом Кокто по Софоклу, хтоническая оратория на латыни. Почему на латыни, а не на древнегреческом – загадка, хотя…
«Мне всегда казалось,
— писал композитор,
— что для передачи возвышенного душевного состояния необходим особый язык, а не тот, на котором мы говорим каждый день. Вот почему я стал думать о языке, который больше всего подходил бы для задуманного мной произведения, и в конце концов остановился на латыни.
Выбор этот представлял еще и то преимущество, что материал, с которым я имел дело, не был мертв, но окаменел, обрел известную монументальность и этим оградил себя от всего банального.
События и образы великой трагедии чудесно воплощались в словах этого языка и приобретали благодаря ему монументальную пластичность, царственную поступь, соответствующую тому величию, которым насыщена древняя легенда».
Тимофеев отметил трагический оборот фабулы: герой, бывший слепым относительно своей несчастной доли, внезапно прозрел морально — и именно вследствие этого ослепил себя физически.
Чтец Авангард Леонтьев готовил аудиторию к кромешному ужасу пропеваемых событий. Мужская группа Капеллы имени Юрлова хорошо играла в античный хор-резонер и хор-комментатор. Ведь Стравинский и Кокто, как заметил ведущий, сделали попытку реконструировать античную трагедию «на свой лад». Надо помнить, что опус создавался во времена массового увлечения идеями Фрейда с его Эдиповым комплексом, и соавторы, конечно, не могли пройти мимо этого.
Музыка с ее ровной, хотя и горестной, остинатно-мрачной мерностью, со «стреляющими» риторическими фигурами-тиратами ошеломляет звучащим фатализмом. Композитор, сказавший, что цель его – внести порядок в отношения со временем, как всегда, избегает романтической риторики.
Но от судьбы не уйдешь, сурово говорит Стравинский, и оркестр с Леднёвым – вслед за ним. Нагнетание напряжения и жесткая неотвратимость сделаны дирижером и расширенным оркестром так, что ощутимы почти физически, при том, что, кроме могучих кульминаций, была и необходимая этой музыке камерность, а рокочущие барабаны лишь отметили кульминационные точки. «Несчастный изверг», сочувственно поет Эдипу хор. Слушатели соглашаются.
Рикошет от невольного греха накрывает всех, и герои этому, хоть и безуспешно, противятся. Иокаста (Наталья Буклага) — с царским достоинством, подчеркнутым арфой, Эдип (Игорь Морозов) — с юношеским неистовством и запоздалым страхом. Все персонажи, как им и положено, статичны. Тем сильнее эффект.
Стравинский велик тем, что сделал архаику актуальной. Бывает, что на человека обрушиваются обстоятельства непреоборимой силы. И ничего с этим нельзя сделать. Но расплачиваться все равно придется. Об этом и был рассказ современных музыкантов.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
