Португальская пианистка Мария Жоау Пиреш считается одним из самых значительных музыкантов современности.
Поговаривают, что сам Фредерик Шопен спустился с небес, чтобы благословить её на исполнение своих ноктюрнов.
При этом миниатюрная кисть Марии Жоау, анатомически, далека от идеальных представлений, какой должна быть рука пианиста. С одной стороны, остается столько несыгранного, с другой – из того, что что доступно для исполнения, получается волшебство.
Мария Жоау Пиреш редко дает интервью, отошла от интенсивной концертной деятельности, однако после долгих лет, проведенных вне Португалии, пианистка вновь гостеприимно распахивает двери своего Центра искусств Белгайш (муниципалитет Каштелу-Бранку). Именно здесь даются концерты, передаётся опыт молодым исполнителям.
Интервью записано как раз в Белгайш, где пианистка в перерывах между собственноручной выпечкой хлеба (да-да, именно вымешивание теста доставляет ей особое наслаждение), излагает свою точку зрения на фортепиано, искусство, этику и жизнь, как она есть.
Храбрая и цельная натура, незаурядная личность, Мария Жоау Пиреш вполне себе осознает, каково это любить искусство в себе, а не себя в искусстве.
— Одним из секретов вашей манеры исполнения заключается в том, что вы нашли свой тембр, свой собственный звук. Есть еще какие-то приемы, которые работают на уникальность звука?
— Найти свой тембр важно. Но есть еще брачный союз между техникой и пианистом. Этот симбиоз обязан просто существовать. Также есть культура исполнения, которая cо временем меняется.
В моё время учили, что для создания звука надо использовать своё тело. Сейчас не так. Для пианистов нового поколения фортепиано играет для них, звук для них уже создан.
— Более роботизированный?
— Именно. И даже больше. Например, мне говорят, что я требовательная, и да, моё поколение, в этом смысле, действительно требовательное. Мы хотим фортепиано, на котором мы можем сыграть. Нам не нужен инструмент, который уже играет.
— Композитор создаёт эмоции, а пианист эти эмоции интерпретирует?
— И здесь у нас на выбор есть две перспективы. Пианист может воспроизвести пьесу, и именно он, исполнитель, играет главную роль. Делать что-то, что отличает его интерпретацию от других. Данный подход используется очень часто в наши дни.
А есть другой метод. Именно так делаю я: мой поиск, моя форма существования такова, что я остаюсь нейтральной. Я не предлагаю трактовку произведения, я пытаюсь его исследовать, понаблюдать за ним, я поступаю к произведению в его распоряжение.
Как только я поглубже познакомлюсь с ним, я использую своё тело для передачи образа. Я передаю слушателю или себе самой то, что написал композитор.
— Давайте приведем конкретный пример, Моцарт, один из ваших композиторов, у него есть и юмор, и улыбка, и мечта, и вопросы к Вселенной. И как это всё соотносится с инструментом?
— Сейчас легко объясню. Скрипач будет исполнять сонату Моцарта. Думаете, что музыкант будет играть без скрипки? Абсурд. Если соната написана для скрипки, скрипач её исполнит. Без скрипки это невозможно. Значит есть инструмент.
А наше тело – это первый инструмент, который вступает в полный симбиоз с музыкальным инструментом.
— То есть, когда вы говорите о теле, имеется в виду тело человека со всеми его органами?
— Я говорю о способности знать возможности своего тела, как, например, их знает балерина, или спортсмен. В нашем случае это менее очевидно, потому что движения не слишком заметны. Но наше тело реально находится в постоянном движении.
— Звуки, которые вы воспроизводите, — в какой степени это способ общения с публикой или с оркестром, или с самим собой?
— Иногда я люблю играть одна. Одиночество на сцене мне не чуждо. Но всё же музыкой надо делиться. С людьми, которые с тобой вместе на сцене. Публика, порой, становится главным партнером. Активный слушатель гораздо важнее пассивного.
— А что хочет сказать вам публика, когда она молчит?
— Думаю, это непонятно только тому, кто никогда не слушал. А та публика, которая ходит на концерты, она вибрирует, она понимает, что находится в процессе активного слушания.
Например, если я на сцене и вижу, что кто-то издает какой-то шум, шуршание, какую-то суету, — меня это никогда не беспокоит. Потому что я чувствую, что придёт момент, и мы начнем общаться.
— Кто из коллег является авторитетом для вас?
— Среди моих коллег по фортепиано? Я восхищаюсь практически всеми моими коллегами. Я бы хотела прежде всего отметить из ныне живущих Альфреда Бренделя, затем идет более молодое поколение, моего возраста… (23 июля 2019 Марии Жоау Пиреш исполнится 75 лет — прим. пер.)
— Я знаю, что Марии Жоау нравится изучать новые произведения, сонаты, думать, тренировать мозг, тренировать руку, как всё это происходит в повседневной жизни?
— (смеется) Тут такой момент, в общем, в нашем мозге достаточно места, которое отдано руке. А у музыканта, пианиста, в частности, мозг еще больше в этом плане развит.
Связь мозг-рука очень простая, не правда ли? Потому что мы всё делаем руками. А когда мы начинаем играть на инструменте, то та часть мозга, отвечающая за руки, увеличивается, и мы становимся очень динамичными.
Настоящая техника, я думаю, та самая абсолютная, как раз и создается в слаженной работе рук и мозга. Кстати, у меня очень маленькая рука, думаю, что наименьшая, какая может быть у пианиста.
— Кстати, ваши миниатюрные руки подчеркивают ваш бунтарский дух: играете технично, не благодаря, а вопреки. Для вас очень важно иметь тесную связь с настоящей жизнью — с природой, с животными, домашним хозяйством?
— На природе у нас есть возможность наблюдать, жить в гармонии с жизнью, и эта гармония, как мне кажется, воздействует на качество мыслей, на мировоззрение. Здесь в Белгайш это всё присутствует. У нас у всех, не только у меня, особое уважение к природе и гармонии с ней.
— Если бы можно было выбрать: фортепиано или жизнь по своей сути, чему предпочтение?
— Если глубоко задуматься, то я бы не выбрала фортепиано. Просто инструмент у меня уже был, а другой возможности выразить себя не было.
Я начала искать себя через фортепиано. Выбора, как такового, не было. И я даже не выбирала свою профессиональную карьеру. Потому что была жизненная необходимость делать то, чему я уже научилась, то, чем я уже владела, как я обычно говорю (Мария Жоау Пиреш начала играть на фортепиано в три года, воспроизводя на слух то, что играла старшая сестра. В 7 лет Пиреш играла концерты Моцарта для публики – прим. пер.)
— Вы же остались без отца еще до своего рождения. Данный факт оказал на вас сильное влияние?
— Да. Мой отец умер за 20 дней до того, как я родилась. Конечно, в первую очередь, это оказало сильное влияние на мою мать, для неё это была большая травма. И уже через неё передалось и мне, и моим сестрам, и брату.
Мама осталась одна с четырьмя детьми, и вполне понятно, что в доме царила атмосфера грусти.
— Вы из семьи пианистов?
— В моей семье никогда не было музыкантов. Мама играла на пианино, как все в то время играли. В моей семье вообще на музыку не обращали особого внимания. Вот нормы морали, этики – да, были важны, а вот то, что в семье вундеркинд – особо никого не интересовало.
Я была самой младшей, мне не с кем было играть. И я играла с фортепиано и со звуками. Посторонним было любопытно посмотреть на чудо-ребёнка, который легко играет на инструменте. А вот мама, дедушка, другие домашние никогда к этому не относились как к чему-то позитивному, хорошему. Наоборот, не принимали.
— Как бы то ни было, в Португалии Вас отметили как одаренного молодого музыканта, и дали стипендию на продолжение учёбы за границей. Вы поехали в Германию, сначала в Мюнхен. Как разница в обучении там и здесь?
— Между моими профессорами разница огромная. В Португалии моё образование было поверхностным. Это не значит, что я критикую своих учителей, вовсе нет. В консерватории у меня были прекрасные педагоги. Например, композицию и гармонию мне преподавала фантастическая Франсин Бенуа. Но я многому научилась сама, именно игре на инструменте.
— Только закончилась война. Каково там было в послевоенной и побежденной Германии?
— Ужасно. У-ЖАС-НО! Просто пытка.
— Почему?
— Полная фрустрация…такие ощущения по поводу людей, с одной стороны – ярость, с другой стороны – стыд. Чувства очень сильные испытывались в тот момент.
— Было трудно адаптироваться?
— Да, трудно, тем более иностранцам. Хотя со мной очень хорошо обращались, меня любили профессора и в школе, и в университете. У меня были друзья, люди, которые меня поддерживали. Но тот факт, где всё это происходило, в стране зла, ну просто ужасно.
— После Мюнхена вы отправились в Ганновер, где продолжили свое обучение?
— Было трудно, в течение этих лет я дом меняла раз двадцать, столько сложностей, причем по на всех уровнях. Жизнь была реально тяжелая. Мне надо было работать, чтобы себя содержать. Да, у меня была стипендия Фонда Гульбенкяна, но её не хватало.
— Что вы делали?
— Я убирала дома. В то время, кстати, наличие у людей домработницы являлось редкостью.
— После блистательной победы на Бетховенском конкурсе в Брюсселе в 1970 году, ваша жизнь, кажется, засверкала новыми красками. Что особенного вы тогда чувствовали?
— Я же должна говорить правду, не так ли? Я ненавижу конкурсы. Я думаю, что конкурсы в настоящее время ответственны за исчезновение музыкальных произведений.
Я обожаю музыку, в целом, но в данном случае мы говорим о классической музыке, начиная с эпохи барокко и до наших дней. И в этот период были созданы произведения, которые считаются памятниками эпохи. Они живы, пока их исполняют.
А конкурсы сегодня повинны в том, что будущее музыки исчезает, конкурсы разрушают эти шедевры, потому что молодые музыканты не исполняют их, как это делали мы.
— То есть конкурсы отбирают свободу творчества?
— Концепция конкурсов совершенно неправильная, искусственная, они создают иллюзии того, чего нет. Как можно стать артистом, поставив цель выиграть. Выиграть что?
— Конкурсы же существовали всегда…
— Когда я победила на конкурсе, там была другая концепция, существовала определенная этика в то время.
— А разве это не важно быть примером для других, вдохновлять?
— Быть примером не важно, а вот вдохновлять – наша повседневная работа. Не нужно быть известным, мы должны быть такими же, как все. У всех должны быть равные права, равные обязанности, ответственность. Мне абсолютно не кажется, что знаменитым быть важно. Человек становится знаменитым тогда, когда делает нечто такое, что люди ищут.
— Так музыка управляет этой штукой под названием «слава»
— Ничего подобного! Музыка имеет дело с тем, что у нас внутри, с нашим сознанием, с тем, что нас соединяет со Вселенной. Музыка ведёт нас к истине, к пониманию, что есть добро. Слава к этому не имеет никакого отношения.
— Почему?
— Потому что слава или популярность разъединяет нас, но зачем? Мне повезло, у меня была возможность наблюдать жизнь вокруг себя, и я очень рано пришла к выводу, что мне не нужна вся эта шумиха.
— Несколько десятилетний вы провели вне португальского общества? Может быть, как раз поэтому, чтобы избежать ажиотажа вокруг себя?
— Португальского и не только.
— Но за границей вы больше известны, чем на родине…
— Не знаю. И меня это совершенно не интересует, понимаете? Мне есть чем заняться. Между рождением и смертью нам надо столько всего сделать, мы можем быть полезными для людей, мы можем сделать столько всего конструктивного и для нас самих.
— Самое главное, что мы можем сделать прежде всего – создать самих себя?
— Думаю, очень важно сначала познать самих себя, причем познать для того, чтобы понять, как мы можем развить свои собственные способности.
— Создать свою индивидуальность?
— Индивидуальность! Я согласна с вами, мы разные, но при этом уникальны. Итак, познавая себя, мы приобретаем способность к самонаблюдению, возможность понять, чем мы можем быть полезны.
— А как насчет того, чтобы быть креативным, насколько важен творческий процесс?
— Быть творческим – то, к чему есть доступ у всех, у всего человечества. Для меня это заниматься тем, что ты любишь. Потому что в именно в такой момент, когда мы делаем, что нам по душе, мы находимся в том состоянии духа, которое дает нам силы творить.
— На самом деле, жизнь не оставляет вам много свободного времени. Вы очень рано стали мамой, у вас шестеро детей. Как вы со всем справляетесь?
— Мне нравится думать, что завтра будет завтра. А я живу сегодня, и что будет завтра, я не знаю.
Я не хочу сочинять что-то сегодня, и тем самым не позволить жизни решать за меня завтра, понимаете? Это недостаток, но также возможность получить уникальный опыт и понять что-то новое.
— По поводу уникального опыта, вы даже жили в автофургоне!
— Да, Ваша правда. Я жила в автофургоне здесь, когда строился Белгайш. Не было ни спальни, ни комнаты для детей, вообще ничего, я даже в турне ездила на автокараване и парковалась около концертных залов.
Думаю, что это очень интересный эксперимент пожить как странник. Возможно, это покажется несколько безответственно, особенно по отношению к детям, с другой стороны, мы можем сказать, что… что всё, в конечном итоге, есть опыт, который приносит массу позитивных моментов.
— Вы проживаете сейчас седьмую декаду Вашей жизни, вы можете себя назвать счастливой женщиной?
— Думаю, да. Это хороший возраст. Стареть – такой естественный процесс, и он приносит особый опыт и особые ощущения, которых не было в молодости.
— Да, но к этому возрасту накопились потери, страдания, разочарования, как со всем этим багажом быть?
— Да, всё вместе. Но это нас постоянно обогащает. Мы уже выучили, что надо делать и что не надо, как нам нужно себя вести и как не нужно, что есть правильно, что есть неправильно, что справедливо и несправедливо.
— Что вас делает счастливой в возрасте, когда появляются различные невзгоды?
— Я думаю, что и невзгоды и что-то хорошее появляются в одно и тоже время. Может, мы теряем какие-то свои физические возможности, но приобретаем новый опыт, наблюдать жизнь, видеть её красоту, не так ли?
— Мария Жоау перехала в Португалию, чтобы остаться, и при этом продолжая сохранять свой бунтарский дух?
— Думаю да. Мой бунтарский дух при мне. Просто я вижу многое через другую призму.
— … глазами умного ребёнка, как говорил Маэстро Жозе Аталая?
— Обожаю Маэстро Жозе Аталая. Он особенный. (Жозе Аталая – известный деятель португальской культуры, композитор, дирижер, теоретик музыки — прим. пер.)
— … глаза, которые продолжают сверкать изнутри, которые также делают вас исключительной пианисткой, живущей абсолютно вне всяких правил
— Я так себя не чувствую, вне правил. Просто мне кажется, что у меня есть некая смелость показать, кто я есть на самом деле. Понимаете разницу? А есть люди, которых нужно научить найти в себе эту храбрость.
— Честно признаться, непривычно видеть музыканта вашего уровня, замешивающего тесто, копающегося в огороде, как мы говорим, «пачкающего руки», причем буквально.
— Я постоянно занята повседневными делами. Мне кажется, это имеет огромное значение для искусства – знать повседневную жизнь, понимать, как выживать, наблюдать за природой, работать по дому — всё это очень ценно и имеет влияние, в конечном итоге, на творчество.
— Как-то вы сказали, что чувствуете себя очень португалкой. Что именно вас делает таковой?
— Всё, о чем мы с вами говорили. Всё, что вы считаете необычным в жизни музыканта, всё это очень португальское. Лучшие португальцы умеют делать по дому всё, им нравится домашняя работа, они получают от неё удовольствие. Сейчас ситуация меняется.
— Да, в наши дни акценты смещаются. Обязанности распределяются и думаю, это очень положительный момент и целесообразный. Однако Мария Жоау Пиреш любит быть португалкой в том числе и в плане умения мастерить своими руками?
— Обожаю всё делать своими руками и умею: шить, красить, делать поделки.
— Между сонатами Моцарта, ноктюрнами Шопена, экспромтами Шуберта, чья музыка еще является вашей страстью?
— Есть много композиторов, музыку которых я не исполняю, но очень люблю. Не исполняю, потому что у меня маленькая рука, не исполняю, потому что нет времени, как следует изучить материал.
Вообще, любимый композитор – тот, чью музыку ты играешь в данный момент, что было вчера или будет завтра – не интересно.
— Когда вы исполняете ноктюрн Шопена, при нажатии на клавиши слышатся капельки воды, что вы лично чувствуете в такой момент?
(Мария Жоау смеётся)
— Капли воды.
— Это то, что мы слышим.
— Если вы слышите, то так оно и есть. Все чувства, все необычные ощущения, которые с нами происходят, – это и есть мы. Как картина. Вот, мы видим пейзаж, и мы понимаем, что он нарисован большим художником. Как мы это понимаем? Если это подлинное выражение чувств, то мы не можем ошибиться.
— Исходя из того, что вы говорили о конкурсах и о том, как в современной жизни всё организовано, вы считаете себя женщиной своего времени или нашего времени?
— Скорее всего, я старомодна. Хотя я бываю разной, но при этом старомодна во многих вещах. Наверное, я женщина своего времени, которая продолжает оставаться молодой в некоторых моментах.
— Например?
— Например, я люблю домашнюю работу, мне нравится возиться на кухне, мне нравится мыть посуду, шить … В наше время это бесполезные вещи, поэтому я немного старомодна.
При этом я полна желания общаться с молодыми музыкантами, делиться опытом, изучать их опыт, поэтому, собственно, я и занимаюсь Белгайш. Это современная история. Мне всё время надо что-то изобретать. Так, я придумываю проекты, при этом их всё время изменяю.
Мне кажется, я никогда не сделала всё по порядку: начало, середина, конец. Потому что я люблю экспериментировать.
— У вас же проблема с кистью …
— Столько раз уже было!
— Руки же самое важное для пианиста: разве проблемы с ними не усложняют ваше существование в профессии?
— Да нет. Это жизнь. Не надо меня ограждать от жизни за тем, чтобы беречь руки, чтобы иногда несколько часов поиграть на фортепиано. Я свою карьеру в качестве пианистки, в некотором роде, закончила. Так что, всё в порядке.
— Тем не менее, вы продолжаете давать концерты.
— Я делаю какие-то одномоментные проекты, очень альтернативные. Я не намерена возвращаться в большие концертные залы. Я бы хотела, без оценок, закончить с этой концертной деятельностью.
Я полагаю для того, чтобы быть настоящими, надо уметь принимать решения и вовремя уйти. Опять же, так много всего интересного, что я никогда не делала, например, запись дисков с людьми, которых я обожаю, общение с современными музыкантами, думаю, что культурный центр Белгайш предоставит возможности всё это осуществить, главное, чтоб здоровье мне позволило продолжить работу.
Центр станет местом встречи многих людей, португальцев и иностранцев. Мне нравится сотрудничать с артистами, певцами, музыкантами разных направлений, и классики, и поп, и поп-классики, или музыка совсем других культур.
— Мария Жоау, солнце садится. И сейчас мы находимся еще ближе к главным вопросам Вселенной, вопросам трансцендентальным!
— Возможно, но почему? Может, потому что здесь мы ближе к нашим повседневным задачам. Именно они учат нас ладить с Вселенной, занятия более земные помогают нам разбираться с глобальными вопросами и глобальными ответами.
— Эдураду Лоренсу (известный португальский эссеист — прим. пер.) сказал, что у вас руки, которые меняют мир. Насколько вы хотите его изменить и как именно?
— Продолжать выпекать хлеб, продолжать делать сыр, играть на фортепиано, записывать диски.
— И вдохновлять?
— Так и есть. (широко улыбается)
Подготовила и перевела Ольга Пальчевская по материалам документального фильма Mãos que Movem o Mundo (производство RTP 1, Portugal 2019)