Иван Сендецкий в интервью Анне Коломоец рассказал о педагогике, о пользе обучения в разных вузах и о том, как не «выгореть».
— Иван, как вы считаете, какое место занимает виолончель в современном музыкальном мире?
— Очень значимое! Виолончель играет неотъемлемую роль в современной классической музыке. Сложно даже представить сегодня музыкальный мир без этого инструмента. Для него написано огромное количество музыки — и сольных, и камерных. Она по-настоящему увлекает и влюбляет в себя слушателей.
— Виолончелистов сейчас хватает? Нет нехватки кадров?
— Нехватки как таковой нет. Однако есть дефицит мотивированных виолончелистов — тех, кто по-настоящему любит инструмент, готов много работать, постоянно учиться и посвящать себя музыке. Вот таких увлеченных музыкантов, к сожалению, не так много.
— Расскажите, пожалуйста, о своей виолончели.
— Сейчас я в основном играю на виолончели мастера по фамилии Швальм. Она была сделана в 1901 году и в письме от мастера сказано что он считает эту виолончель свой лучшей работой. Интересно, что сам мастер работал в Мариинском театре.
Это замечательная, очень крутая виолончель, но я играю на ней временно, пока мой основной инструмент завершает трехлетнюю реставрацию. Осталось ждать всего пару месяцев.
— У вас две виолончели?
— Больше. Дело в том, что я еще и сам увлекаюсь изготовлением инструментов. Полноценной работой мастера это не назову, но я полностью погружен в процесс: заказываю дерево, сам склеиваю, настраиваю, где-то подтачиваю, иногда приходится работать над толщиной дек. Потом инструмент покрываю лаком, грунтом, и самое интересное для меня это в конце работы, когда я делаю имитацию старинной поверхности…
— Здорово! Что же вас, состоявшегося солиста, увлекло в создании виолончелей?
— Знаете, я всегда любил инструменты. Мне нравится воспринимать их как живой организм, понимать, как все устроено и работает. А во время пандемии родилась идея взять и разобрать инструмент. Я разобрал его, а потом подумал: «А почему бы не собрать?» — и начал собирать (улыбается)…
— Вы действовали как настоящий исследователь, без специальной подготовки…
— Если честно, когда я изготавливал первую виолончель, у меня вообще не было никакой подготовки. Мне захотелось методом тыка попробовать, что получится. И получилось, кстати, неплохо! Инструмент звучит достойно, хотя дерево я использовал, наверное, самого низкого качества, купил недорогой вариант.
Потом я уже начал целенаправленно общаться с разными мастерами, которые делились со мной своими маленькими секретами. Изучал литературу, смотрел ролики в интернете, накапливал собственный опыт и наблюдения. Думаю, чем больше я буду мастерить, тем глубже буду погружаться в ремесло.
— Главным образом вы обучились на практике. А не думали о том, чтобы получить какое-то образование в этой области?
— Пока нет. Я не представляю, что смогу выделить достаточно времени, чтобы заниматься этим профессионально. Слишком много других творческих амбиций и планов, связанных непосредственно с исполнительством. Поэтому, наверное, всё в свою очередь.
Но могу сказать, что для меня этот навык оказался очень полезным. Ты в любой момент можешь сам что-то подкорректировать в своей виолончели — нет ничего сверхсложного в том, чтобы, например, подвинуть подставку или душку. Многие музыканты боятся даже таких простых манипуляций, а зря…
— Но вы же занимаетесь не только регулировкой, но и склеиваете деки, работаете с деревом…
— Да, и в этом нет ничего запредельно сложного: вырезаешь детали, наносишь клей, фиксируешь струбцинами…
Когда я показал свою работу одному мастеру в Гамбурге, у которого реставрирую свой основной инструмент, он сказал: «Знаете, я так впечатлен, что закончу вашу реставрацию раньше срока». Я так и не понял, это сарказм или нет… (смеется) Мне кажется, если бы другие мастера увидели мой подход, они были бы в шоке
— Каковы ваши предпочтения: вы выберете старинный инструмент или современный?
— Это большая тема. Сравнение старых и современных инструментов, на мой взгляд, не совсем корректно. Да, инструменты прошлых эпох часто обладают большей палитрой красок, глубиной звучания, но и работать с ними сложнее.
Я давно пришел к убеждению, что инструмент — это отражение личности музыканта. Возможно, это прозвучит слишком смело, но между музыкантом и его инструментом существует глубокая связь.
— Вы определяете психотип человека по инструменту?
— Не то чтобы я ставлю это во главу угла при анализе личности, но наблюдать такие параллели всегда интересно.
— Можете привести примеры?
— Возьмем две крупные фигуры в виолончельном мире: Мстислав Ростропович и Даниил Шафран. Один играл на Страдивари, другой — на Амати.
Если представить себе этих музыкантов, то Ростропович — масштаб, мощь, многогранность. Его Страдивари — такой же сильный, яркий инструмент, идеально подходящий для сольных выступлений. А Шафран миниатюрный, утонченный, у него невероятные краски в игре. И его Амати — инструмент с безграничными, глубокими и даже «интровертными» красками.
— Мой любимый вопрос виолончелистам: ваш инструмент для вас мужчина или женщина?
— Наверное, виолончель все-таки женщина. Но в целом я сознательно стараюсь не персонифицировать свою виолончель.
Многие музыканты говорят о своем инструменте как о друге, части себя. У меня тоже в жизни были такие периоды глубокой привязанности. Но со временем я пришел к иному пониманию. Как бы это ни звучало обидно, но моя виолончель — не жена и не друг мне. Мы с ней — две отдельные личности. Я — артист и музыкант, а она — мой инструмент. Это разделение важно для моей собственной идентичности. Если я буду постоянно зависеть от «друга» или «компаньона», я потеряю себя.
— Вы учились и проходили стажировку во многих известных заведениях: Санкт-Петербургская консерватория, Берлинская высшая школа музыки, Консерватория Новой Англии в Бостоне, Базельская школа музыки. И в настоящее время совершенствует свое мастерство в Королевской академии музыки. Вам нравится быть вечным студентом?
— В принципе, я не вижу ничего плохого в самом процессе обучения. Если у тебя есть возможность узнавать новое, почему бы ею не воспользоваться? Все зависит от твоего отношения к этому.
Более того, важно понимать разницу между системами образования. Есть университеты, которые буквально привязывают тебя к студенческой жизни и нагружают огромным количеством академической рутины. В зрелом возрасте это может уже мешать. А есть другие форматы — где у тебя полная свобода, и есть профессор, ментор, который работает с тобой индивидуально: направляет тебя, наблюдает за твоими действиями со стороны. В итоге ты сталкиваешься с разными мнениями, с другой культурой, менталитетом, языком, педагогическими подходами…
Все абсолютно разное. И этот опыт не может не сделать тебя масштабнее как личность и как профессионала.
— Расскажите кратко о том, чему вы научились в каждом вузе…
— Ох, начнем… Мой педагог Анатолий Павлович Никитин в Петербургской консерватории подарил мне один важный образ. Он говорил: «Играй пучочком и кулёчком». Это сложно объяснить, но суть в том, чтобы каждая музыкальная фраза, каждый оборот звучали уютно, собранно и завершено, как маленькое сердечко…
Берлин стал для меня местом настоящей аскезы. Это был мой первый опыт занятий по 10 часов в день. Я занимался по шахматным часам и в конце концов превратился в того человека, который по-настоящему умеет работать.
Бостон научил меня самостоятельности. Там я начал жизнь без “профессора”. И в какой-то момент, уже в осознанном возрасте, в 22–23 года, Лоуренс Лессер запретил мне использовать левую руку, и я три месяца играл только на открытых струнах при помощи правой руки. Представьте, я не использовал левую руку вообще! Это был мощный опыт переосмысления инструмента.
В Базеле я получил огромный багаж знаний, культуры, стилей, много занимался, да и как-то иначе начал смотреть на культуру в целом. А Лондон дал мне чувство свободы. Несмотря на то, что сама Англия очень интровертная страна. (улыбается).
— А чем отличаются московские музыканты от петербургских?
— Московская школа чувствуется сразу — в ее монументальности, в ритме большого города. Да и в Москве ты всё делаешь более энергично, живешь быстрее. По сравнению с питерской меланхолией это совсем другой темп жизни.
Коллеги из Москвы и Петербурга отличаются по темпераменту. И мне, и моим знакомым комфортнее работать с противоположной стороной. Мне — с москвичами, а им, в свою очередь, — с петербуржцами. Создается впечатление, что мы интуитивно ищем друг в друге то, чего нам не хватает в своей среде.
— И чего же вам не хватает?
— Москвич устает от своего ритма и мечтает о размеренном Питере, а петербуржец иногда чувствует, что ему не хватает московской энергии, чтобы «выбраться» из привычного комфорта
— Я заметила, что за вашими плечами — огромный список конкурсов, и вы часто занимали на них первые или вторые места. Такие серьезные победы не могут не накладывать отпечаток. Признайтесь, вам приходилось ловить себя на проявлениях «звездной болезни»?
— А по мне разве видно, что я зазнаюсь (улыбается)? В моем случае конкурсы были необходимым злом, способом доказать самому себе, что я справился.
Вот, например, я участвовал в Конкурсе имени Чайковского аж три раза — в 17 лет, 21 и 25. Мне было важно не столько победить, сколько пройти этот путь до конца. Я не мог бросить начатое, оставить его незавершенным.
Конкурсы действительно закаляют. Они делают тебя крепче, но только если ты сам к этому стремишься. Ведь чем больше у тебя концертного опыта, тем масштабнее ты становишься как артист. При этом я глубоко уважаю людей, которым конкурсы не нужны, — они тихо музицируют, ищут свой путь. Это прекрасно. А я, видимо, просто люблю справляться со сложностями — даже если создаю их для себя невольно.
— Удалось ли вам доказать себе, что вы справились?
— Да я вообще стараюсь каждый день ставить перед собой небольшие творческие задачи — это такой внутренний вызов, который не дает останавливаться.
— Как относитесь к критике? Читаете ли отзывы о своих выступлениях?
— К сожалению, читаю (улыбается). Хотя, конечно, лучше бы заниматься этим поменьше. Сейчас это влияет на меня не так сильно, как раньше, но полностью избежать реакции невозможно. Я, как и любой артист, разделяю критику: есть конструктивная, а есть… просто желание кого-то оскорбить. Второе меня расстраивает не потому, что это адресовано мне, — я понимаю, что человеку порой просто нужно выговориться.
Меня печалит сам факт, что так много людей пребывает в состоянии злобы и не находит для нее другого выхода, как статья в печатном издании. Я не принимаю это на свой счет, но мне просто хочется, чтобы в мире было чуть больше доброты.
— А если бы так сложилось, что вы не стали музыкантом. Какую профессию для себя выбрали бы?
— Автомобильный или мотоциклетный спорт. У меня даже есть раллийная машина!
— Похоже, вы любитель высоких скоростей. Это как-то отражается на вашей игре?
— Не думаю, я не умею просто так «чесать». Мне просто нравится высокий уровень отдачи, быстрый темп жизни. Всю энергию и весь драйв, что получаю от вождения, я вкладываю в музыку. Это делает игру более мощной и эмоциональной.
Парадоксально, но и от концертов я сильно заряжаюсь. Чем их больше, тем больше у меня сил. Я никогда не ловил себя на мысли, что устал и мне нужен отдых. Наоборот, без концертов я начинаю «тухнуть». Мне часто советуют: «Съезди отдохни, прогуляйся». Я понимаю, что это важно для ментального здоровья, но лично меня это не заряжает. Мне очень нравятся любые спонтанные в вещи, которые меня и вдохновляют.
— Были ли в вашей карьере моменты просветления, когда вы понимали: «Да, я не зря занимаюсь музыкой»?
— Да, и один из самых ярких случаев произошел недавно на концерте в Мариинском театре. Я исполнял Первый концерт Шостаковича. Вторая часть — это очень напряженная, почти «нездоровая» музыка, целиком построенная на диссонансах и тритонах. И в самый пик этого напряжения одному из слушателей стало плохо, его пришлось выносить из зала. К счастью, с ним все в порядке. И, честно говоря, я воспринял это как комплимент (улыбается). Ведь музыка и должна выворачивать наизнанку.
— Ваш репертуар заметно отличается от стандартного. Многие виолончелисты выбирают произведения Чайковского, Гайдна, Дворжака, а у вас — Шостакович, Энеску, Лютославский. Вы сознательно тяготеете к музыке XX столетия?
— Нет, я не ограничиваю себя одним веком. Я всеяден и люблю самую разную музыку, в том числе и современную, если она качественная. Просто мне жалко, что огромный пласт великой музыки XX века незаслуженно забыт и редко исполняется.
— Как вы думаете, почему так происходит?
— Все упирается в коммерцию и нежелание рисковать. Программы составляются по принципу «что хорошо продается». Никто не хочет брать на себя ответственность за непопулярное, но гениальное произведение. Более того, многие солисты сторонятся такой музыки, потому что ее сложно сыграть хорошо — над ней нужно серьезно работать. В ней есть место для импровизации, ты должен показать свое «нутро», а не слепо следовать нотному тексту.
Мне грустно наблюдать, когда артист годами играет одно и то же, не меняясь. Я считаю, что это путь к деградации.
— Известно, что ваш отец Олег Сендецкий — концертмейстер Мариинского театра. Он хотел, чтобы вы продолжили его дело?
— Нет, никогда. Это было совершенно исключено. Я, например, всегда очень негативно относился к перспективе играть в оркестре. Это своего рода «детская травма» (улыбается).
— Вы будете преподавать в цикле мастер-классов «Новой школы» от проекта «Виолончельная академия» Насти Ушаковой. Для вас педагогика — это новая или уже опробованная область творчества?
— Конечно, у меня уже есть некоторый педагогический опыт. У меня нет своего постоянного класса, но я регулярно провожу мастер-классы — как в России, так и за рубежом, например, в Америке, куда меня приглашали коллеги. Ко мне также периодически приходят заниматься отдельные студенты. Так что эта сфера мне хорошо знакома.
— Видите ли Вы себя педагогом в долгосрочной перспективе?
— Я бы с удовольствием представил себя в этой роли. Но мне интересны не разовые встречи, а возможность вести студента постоянно, видеть его поэтапное развитие. Мне хочется вкладывать нечто большее, чем просто технические приемы, которым можно научить за один час.
Я мечтаю о системной работе, для которой, конечно, нужны соответствующие условия — студия, время, выстроенный процесс. Я не из тех, кто может преподавать «на диване дома».
Хочу сказать, что Настя Ушакова делает огромное дело! Главное ее достижение — в том, что она создает совершенно новое, очень теплое сообщество близких по духу людей. Проект «Виолончельной академии» может выглядеть локальным, но, видя его идеи и первые результаты, я уверен — он будет стремительно развиваться. Здесь потрясающая атмосфера: есть библиотека, уютный зал, даже камерный зальчик. Организовать такое с нуля — невероятно сложно, а оно уже работает, и работает блестяще.
— В чем тогда ваша главная цель как педагога, особенно в рамках предстоящего мастер-класса?
— Цель у меня, на самом деле, одна, и она очень простая: я хочу, чтобы люди по-настоящему хотели играть. К сожалению, я вижу огромное количество музыкантов, которые занимаются своим делом по инерции: потому что «так сложилось», «другого не умеют», или это просто способ зарабатывать. А по-настоящему увлеченных, горящих людей — таких мало. И одна из причин этого, на мой взгляд, в том, что мы забываем о том празднике…
Мы забыли, как в детстве родители нам покупали мороженое после выступления, какое это было радостное событие. Нужно создавать для себя похожие условия, напоминать себе, что искусство — это прекрасно.
Я не ставлю целью создать собственную методику или что-то организовывать в глобальном смысле. Моя задача — увлечь. Показать музыканту, что играть на инструменте — это не каторжный труд, а нечто легкое и красивое.
— В чем польза «Новой школы» — мастер-классов от совсем молодых исполнителей?
— В проекте Насти Ушаковой такой формат идеален — можно у одного музыканта взять одно, у другого — другое. Более того, поиск правильных слов и подходов к разным ребятам поможет и нам самим. Мы сможем взглянуть на рабочий процесс со стороны — с позиции педагогов.
Я глубоко убежден: без любви к инструменту, без жгучего желания играть — никакие технические ухищрения и приемы не помогут по-настоящему. Они, возможно, помогут вам занять место в оркестре или дадут временный результат. Но это как часовая бомба. Ты поиграешь какое-то время, но рано или поздно все равно упрешься в ту же стену. Без любви ты просто «взорвешься» — выгоришь.
Беседовала Анна Коломоец