Екатерина Семенчук: «Малер потрясающе передавал краски: слышишь ухом, а чувствуешь кожей»

24 июня 2026 года после пятилетнего перерыва Московская филармония вновь открывает летний абонемент Госоркестра России имени Е. Ф. Светланова.

Две программы из трех представляет художественный руководитель коллектива Филипп Чижевский. Он посвящает их шедеврам, оказавшим существенное влияние на музыку ХХ столетия и созданным в самом его начале, – это «Лунный Пьеро» Шёнберга, «Весна священная» Стравинского и «Песнь о земле» Малера, которая прозвучит на открытии цикла.

В концерте участвуют солист «Геликон-оперы» Игорь Морозов (тенор) и звезда мировой сцены, солистка Мариинского театра Екатерина Семенчук (меццо-сопрано), для которой эта встреча с малеровским шедевром станет дебютной. С Екатериной Семенчук побеседовал Илья Овчинников.

— Исполняли ли вы раньше «Песнь о земле», важное ли место она занимает в вашем репертуаре?

— Наверное, для каждого произведения наступает свое время, и «Песнь о земле» – особенный случай. Мною она прежде никогда не исполнялась, для меня это впервые. Конечно, если ты знаком с творчеством Малера, то слышишь, как и в чем «Песнь о земле» пересекается с другими его симфониями и вокальными циклами.

Это тонкая камерная лирика, здесь удивительным образом соединяются камерное и симфоническое. С одной стороны – деликатность, с другой – гигантский масштаб, океанский, вселенский.

Умело пользуясь немецкой фонетикой, немецким словом, немецким языком, Малер потрясающе передавал краски, колорит происходящего, создавал звуковые ощущения: слышишь ухом, а чувствуешь кожей, особенно когда звучат слова с шипящими согласными. Малер и в этом остается непревзойденным.

— Насколько эмоционально трудно исполнять «Песнь о земле», особенно «Прощание» – последнюю часть?

— Малер очень боялся смерти, он был человеком верующим и одновременно суеверным – слишком много потрясений ему пришлось пережить, и все они воплощены, сублимированы в его творчестве.

В момент написания «Песни о земле» он был в тяжелейшем кризисе после смерти дочери, после известия о собственной болезни, после того, как ему пришлось покинуть пост директора Венской оперы. И то, что премьера состоялась уже без него, через полгода после его смерти, также накладывает трагический отпечаток на ощущение от произведения. Всё в нём отложилось, проявилось, прочувствовалось.

Когда исполняется финальная часть, безумно сложная, то последние слова Ewig, ewig («Вечно… вечно») могут тебя буквально удушить слезами; думаю, у сидящих в зале от этой музыки тоже очень непростые чувства. И в то же время: когда я пою Малера, например, Вторую симфонию или Третью, погружаюсь в музыкальный и поэтический текст, меня окончательно настигает понимание того, что жизнь вечна, при ее конечности – нашей физической жизни.

Стихи китайских поэтов VIII века в вольном переводе Ханса Бетге дают этой философии жизни и смерти потрясающее воплощение, дают ощущение этой вечной жизни и того, что ты бы мог сделать для нее здесь и сейчас.

— Филипп Чижевский считает «Песнь о земле» сочинением такой концентрации, что она заслуживает отдельного вечера, как в этот раз (обычно она исполняется во втором отделении концерта). Что именно делает ее такой особенной?

— При первом же прослушивании «Песни о земле» мне вспомнилось творчество Константина Бальмонта. Одно из произведений, которое очень откликается в моей душе, когда я думаю про «Песнь о земле», – его «Великое Ничто». Очень люблю Бальмонта – его лирику, его путь, его личность, его перевод «Витязя в тигровой шкуре».

Руставели еще в детстве произвел на меня огромное впечатление. «Витязь в тигровой шкуре» в нашем доме был на грузинском и на русском – дедушка мой был грузин, – я знала наизусть много отрывков из этой книги, очень любила и люблю. И когда прочла перевод Бальмонта (в его версии – «Носящий барсову шкуру»), еще сильнее влюбилась в его творчество. Этим строкам из «Великого Ничто» очень созвучна «Песнь о земле»:

Но более, чем это всё, у них

Люблю пробел лирического зноя.

Люблю постичь сквозь легкий нежный стих

Безбрежное отчаянье покоя.

Наверное, последняя часть «Песни о земле» – это «безбрежное отчаяние покоя»: не сломленный, но уставший человек поет то ruh, то ruhe (отдых, остановка, затишье)… Музыка очень сложная, хотя звучит обманчиво просто – как жалобная песня свирели.

Поют то флейта, то голос, то английский рожок, то кларнет…  палитра этого произведения такова, что каждую часть можно обсуждать бесконечно. Тонкие, струящиеся, текучие, змеевидные вокальные фразы, полутона, нет больших скачков – только если нужно показать огромное пространство и прыжок во времени.

— Из Малера в вашем репертуаре также «Жалобная песнь», «Песни об умерших детях», что еще?

— И «Жалобную песнь», и «Песни об умерших детях» мне посчастливилось исполнять не раз, с разными дирижерами и оркестрами. Еще в консерватории имела удовольствие петь с ансамблем ударных инструментов «Песни об умерших детях» и Urlicht из Второй симфонии – это было переложение для двух маримб и вибрафона. Маримба и вибрафон гениально передают музыку Малера – в том числе характерные для него октавные удвоения, эту органную наполненность, величие. Я, по-моему, перепела со всеми инструментами, с которыми только возможно соединить голос…

Из симфоний я имела счастье петь и Вторую, и Третью, обе знаю наизусть. Незабываемо для меня исполнений Второй симфонии в театре Ла Скала, до реконструкции, где Мариинский театр под руководством маэстро Гергиева был на гастролях в 2000 году.

Помню это выступление, как будто оно было вчера. И в очередной раз убеждаюсь в величии гения Малера и в том, что свет побеждает тьму. Третья тоже мною очень любима, пела ее с Валерием Гергиевым, Марин Олсоп и другими прекрасными дирижерами, а в прошлом году мы ее записали с Госоркестром Татарстана под управлением Александра Сладковского. Пела Восьмую – партию Самаритянки. И отдельные песни, из которых самая любимая – «Воспоминание».

Каждое из этих произведений мне очень близко, в каждом – столько любви, света, надежды и одновременно – столько боли, столько драмы! Совершенно невероятные ощущения и при их прослушивании, и при исполнении: ты не только солист, которому доверена партия, – ты часть гигантского целого, что звучит и гармонирует, что резонирует, что потрясает, что удивляет, что ведет за собой. Ты часть огромного организма – оркестра, хора, солистов, всего-всего-всего.

— Как бы вы сформулировали, чем именно дорог вам Малер?

— Впервые я услышала и прочувствовала Малера еще ребенком. Его творчество всегда было созвучно моему настроению, моему человеческому нутру. Помню, как впервые прочитала стихи Цветаевой, и так же на меня сразу подействовала музыка Малера: захватила, унесла и одновременно полностью растрепала.

На протяжении всей жизни я обращаюсь к поэзии Цветаевой, Бальмонта, обожаю Серебряный век, и Малер мне тоже очень близок: он такой глубокий, сильный и в то же время такой ранимый, что ты чувствуешь в музыке все переливы души и своей, и его, и всего мира. В особенности это ощущение передает Восьмая симфония: колоссальное потрясение – и в то же время тихое уединение и размышление наедине с собой. О себе, о мире и о себе в этом мире.

Я также исполняла романсы из «Волшебного рога мальчика», ни на что не похожие, особенные. Этот узнаваемый малеровский стиль, эта арфа в октавном удвоении дает ощущение такой глубины, как будто ты стоишь над пропастью и смотришь вниз, а потом поднимаешь глаза в небо – и оно также разверзается над тобой, как пропасть. В фильме Люка Бессона «Голубая бездна» есть момент, когда толща воды, как огромное небо, накрывает героя: метафорически он растворяется в вечности, обретая свободу и покой, недоступные ему в мире реальном.

— Как вы относитесь к варианту, в котором четные части «Песни о земле» поются баритоном, а не меццо-сопрано?

— Я считаю, что любой голос умеет и может правильно передать то самое состояние этого великого произведения, человеческому голосу подвластно всё. Главное, чтобы у артиста было сердце и чтобы оно пело. Каждый голос уникален, незабываем, несет мысль, которую заложил автор и которую вкладывают все музыканты, работающие над произведением.

Малер нашел удивительное воплощение этим стихам, нашел и свой голос, и голос эпохи начала XX века – в преддверии всех глобальных катаклизмов. Когда задумываешься о времени, в которое это произведение было написано, и о том, что после этого происходило, то понимаешь: в нем заложены вся трагедия, вся жизнь будущих поколений.

— Два года назад на сцене Зала Чайковского под управлением Филиппа Чижевского вы участвовали в исполнении «Песен Гурре» Шёнберга; видите ли вы параллели между этим сочинением и музыкой Малера?

— Конечно, вижу, и оба произведения мне очень близки. Впервые исполняя «Песни Гурре» в Амстердаме с оркестром Консертгебау под руководством Риккардо Шайи, я пела Лесную голубку, а в Москве – уже героиню Тове, которую отравила злая королева. Мне всегда хотелось петь, если так можно сказать, симфоническую камерную музыку: циклы Малера, Штрауса, Мусоргского, Шостаковича…

«Песни Гурре» – это такое высокое служение искусству! И чем больше ты выходишь с таким репертуаром на сцену, тем сильнее напитываешься чем-то божественным, особенным, очень важным для твоей дальнейшей и вечной жизни. Снова вспоминается Бальмонт:

Бесчувственно Великое Ничто,

Земля и небо – свод немого храма.

Я тихо сплю, – я тот же и никто,

Моя душа – воздушность фимиама.

После того, как ты впервые услышишь Малера, тебе достаточно одного звука, чтобы его узнать. Чувствуешь эту бесконечную вечность, застывшую и движущуюся одновременно, с огромной скоростью вращающуюся вокруг себя, вокруг Солнца и летящую с огромной скоростью в космическую даль.

Удивительный композитор, заставляющий переосмыслить собственную жизнь, повлиявший практически на всех и продолжающий влиять. Например, в последней части «Песни о земле» мне слышатся и отзвуки Шнитке – из первого Concerto grosso, когда начинает звучать подготовленное фортепиано.

Творчество Малера высоко ценил Шостакович, и Малер очень повлиял на него. Шостакович, по словам Щедрина, говорил, что на необитаемый остров он бы с собой взял единственную партитуру – «Песнь о земле», и его 14-я симфония этому подтверждение.

Беседовал Илья Овчинников