Большой театр показал капитальное возобновление оперы Стравинского «Похождения повесы».
Показы спектакля в режиссуре Бориса Покровского прошли на Камерной сцене.
Как пишет сайт театра,
«сегодняшнюю постановку наиболее точно можно охарактеризовать как возобновление спектакля 1978 года при помощи возобновления, состоявшегося в 2010-м».
Нынче за адекватность оригиналу отвечал режиссер Эдем Ибраимов.
Сцена оформлена (художник Иосиф Сумбаташвили) как намек на мастерскую художника, это отсылка к циклу гравюр Хогарта «Карьера мота» (так принято в России переводить название «The Rake’s Progress», оперный эквивалент названия — «Похождения повесы»).
Стравинский, увидев цикл на лондонской выставке 1947 года, решил, что это хорошая основа для оперы. О том, как безвольный юноша поддался суетным соблазнам и как страшно за это поплатился, Либретто было заказано великому англо-американскому поэту Уистену Одену (в соавторстве с Честером Коллменом).
Получился трагифарс с моралью, буффонада о судьбе с назиданием. В как бы эмоционально отстраненной музыке (это, как известно, фирменная черта многих опусов Стравинского) есть, тем не менее, лирика и отсылки к Гуно и Россини, даже к операм барокко, цитата из «Орфея» Глюка, приметы старых английских баллад. И образ почти балаганного дьявола, у Хогарта отсутствующий.
Опера, хотя и с «изобретательным акцентным варьированием» (как всегда у Стравинского), написана в традиционном номерном ключе, с ариями, ансамблями и хорами. Много «сухого» речитатива под клавесин.
В финале – бодрое аллегро персонажей, рассказывающих публике о вреде пороков. Привет, то есть, моцартовскому «Дон Жуану».
Покровский сделал так, что персонажи в одеждах а-ля 18-й век как бы выходят из картинных рам, которые — до поры до времени — закрыты занавесками, их отдергивают, потом снова натягивают, и так не раз. Под потолком – «старинные» балки, на сцене (в начале и в конце) – известный графический портрет Стравинского.
Хор – за неимением места на подмостках — часто действует в зале. Стремянка на сцене служит пьедесталом для пения. Участники аукциона прижимают к груди то древний бюст, то птичку на подставке, то чучело щуки.
У бородатой Бабы-Турчанки, живого экзотического экспоната из цирка, и в самом деле окладистая борода. Шлюхи в борделе щеголяют без юбок, но почему-то танцуют канкан. Это в 18-м веке? Впрочем, сочетание условности и реалистичности – примета этой режиссуры, что вполне подходит музыке.
Проблема в том, что за исключением прелестной Энн Трулав (Екатерина Ферзба), исполнители главных партий были интонационно неточны в речитативах: и прекрасный по актерским манерам дьявол Ник Шедоу (Азамат Цалити), и – особенно – сбившийся с пути истинного Том Рейкуэлл (Руслан Бабаев еще и был натужным в верхах).
Это дало неожиданный концептуальный эффект: как будто само небо лишило грешников оперы хорошего пения, а праведнице его дало. Что касается властно-добродушной Бабы-Турчанки (Виктория Преображенская), которая, по словам композитора, входит «в драму ниоткуда чудовищем», а выходит «симпатичной личностью», ее острая характерность сделала свое дело.
Теперь о главном – для меня – недостатке спектакля. И коротко тут не скажешь.
В истории сравнительно недавних московских постановок «Повесы» были версии современных режиссеров. Но БТ, как почти всегда в последнее время, решил копнуть вглубь времен. И восстановить спектакль с пением текста английского либретто на русском языке.
Это перманентная идея режиссера, утверждавшего, что ему «хотелось ставить спектакли, понятные людям». Покровский до того сильно хотел быть понятным, что в 1982 году со скандалом ушел из Большого театра. Как он позже вспоминал,
«многое в Большом театре стало мне не по вкусу. Я уходил довольно вызывающе, написав в заявлении, что не желаю работать в театре, который игнорирует русский язык. Традиционно в Большом театре весь репертуар исполнялся на русском языке. А в тот момент появилось много гастролеров, которые потребовали, чтобы оперы исполнялись на языке оригинала. Сейчас этот конфликт кажется смешным, потому что мой Камерный театр ездит по всему миру и поет спектакли на языке оригинала. Так что я в дураках. Но каждый может делать ошибки».
Идею русскоязычных иностранных опер постановщик «Повесы» отстаивал до конца своих дней. Ибо думал,
«как мучительно ставить спектакли на чужом языке, петь на чужом языке — мучительно и публике нашей, которая обижена на нас, что мы поем по-итальянски. Да, в либретто можно прочитать содержание, но этого же недостаточно! Нарушается связь с душой зрителя, нарушается логика интонаций, которую я добиваюсь у актеров».
В то же время в литературе о Покровском всегда пишут, что он стремился к совпадению с авторами музыки.
«Как утверждал Покровский, режиссер – такой же исполнитель, как пианист, играющий произведения Бетховена, поэтому его главная цель — эффективнее передать замысел автора, а не переосмыслять его, вкладывая новое содержание. Режиссер не может быть диктатором, он – слуга».
Прекрасно. Но если режиссер – слуга, почему Покровский из слуги стал господином? Режиссер кардинально переделал замысел Стравинского, который по своей воле выбрал англоязычное либретто для английской истории, к тому же написанное «старинным вкусным слогом», которым, как пишет музыковед и специалист по Стравинскому Светлана Савенко, композитор «глубоко восхищался».
И, если речь идет о замысле автора, это не просто дословный сценический пересказ содержания. И не буквализм декораций и костюмов. Это, кроме многого другого, тесная связь фонетики и ритмики языка оперного текста с музыкой, именно на этот текст и написанной.
Впрочем, какие могут быть претензии к советской постановке 1978 года? Обычная практика тогдашнего оперного театра. Все пели всё на русском. А вот зачем перелицованный замысел композитора воссоздавать сейчас – вопрос.
Если считать, что это мемориал классику российской оперной режиссуры, можно было взять другой его спектакль. Если делать оммаж Стравинскому, то в архивах ГАБТа есть превосходная постановка (именно так ее характеризует буклет к нынешнему спектаклю), которую делал молодой Дмитрий Черняков. Понятно, что дирекция театра к ней обращаться сегодня не будет, по многим причинам. Но и значение нынешнего «капитального возобновления» примерно такое же, как воссоздание занятного экспоната из музея истории оперы.
Нет, смотреть это не скучно. В рамках девиза Покровского «Я считаю, что оперные театры обязаны все время стремиться к новаторству в смысле репертуара, но не в смысле показа режиссером». И видно большое мастерство: Покровский — умелец построения мизансцен на крошечной сцене и в маленьком зале.
Но слушать, как дирижер Айрат Кашаев из всех сил приспосабливает музыку, написанную на короткие, как правило, слова английского языка с одними гласными и ударениями к произношению длинных русских слов, с другими гласными и другими ударениями, — не подарок. Тем более что маэстро в интервью клялся «в точности соблюсти все авторские темпы и штрихи».
В такие моменты понимаешь, что мировая практика исполнения опер на языке оригинала – не просто сложившиеся непонятно почему традиции, а насущная профессиональная необходимость. И к вопросу о титрах, которые (вот для многих «необоримый» аргумент за перевод либретто) якобы отвлекают публику от происходящего на сцене. В нынешнем спектакле на русском языке были и русские титры! Чтобы публике совсем не зависеть от проблемной дикции певцов, понимаю. Но титры же отвлекали от действия, да?
Возможно, впрочем, что перевод поможет продаже билетов. Как сказала зрительница в гардеробе, музыка такая тяжелая, слушать невозможно, так хоть понятно, о чем поют.
Бедный Стравинский. Уже почти сто лет его неоклассический «Повеса» — многим тяжелая музыка. А ведь не Штокхаузен.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
