Музыку балета Леонида Десятникова «Утраченные иллюзии» исполнили в Новой опере.
Это еще один оммаж композитору, отмечающему 70-летие. Выбор интересен, ибо балет по мотивам романа Бальзака, в 2011 году поставленный в Большом театре, давно там не идет, соответственно, и музыка оказалась вне меломанского обихода. Между тем сочинение Десятникова очень значительно, и на слух, и в контексте культурологических размышлений.
Музыка написана на советское балетное либретто тридцатых годов, что ввергло композитора в довольно жесткие рамки. Действие перенесено в балетный мир, то есть Люсьен – композитор, чей романтический опус о сильфидах, девах воздуха, с триумфом ставят в Парижской опере.
Одновременно завязывается любовь между порывисто-мечтательным автором музыки и балериной Корали, нежной исполнительницей главной партии. Успех соперницы не может пережить другая прима-интриганка, Флорина, по типу дарования — бойкая «техничка», отчего – в союзе с богатыми покровителями — пытается увести Люсьена от возлюбленной.
Это удается, и композитор, возжаждавший нового успеха и денег, пишет для «технички» еще один балет – не воздушный, но сугубо земной, точнее, квази-приключенческий, про нападение разбойников на карету. Он, конечно, не столь прекрасен, ибо, по замыслу, сделан Люсьеном в рамках конъюнктуры.
Мстительная вторая прима станцевать-то станцевала, но композитора, конечно, потом оттолкнула. Ну, и опрометчиво брошенная композитором романтическая любовь, рыдая, вернулась к былому покровителю-папику. Люсьен в итоге всё осознал, в том числе — свое одиночество.
Из сказанного следует, что перед Десятниковым стояла сложная творческая задача. Ему нужно было написать три балета в одном: бытовые и житейские сцены (любовь, зависть, парижане, балетоманы, клакеры, журналисты, гости на балу, всем нужно дать музыку), удачный балет «не от мира сего» про сильфид и как бы неудачный развлекательный дивертисмент про глупых разбойников.
Последнее, наверно, самое сложное: как говорил Десятников, не может же он специально писать плохо. Поэтому свою задачу автор осмыслил так: не плохой и не хороший балеты, а типовые. То есть композитор 21-го века может представить и «сильфидную» музыку как бы для Марии Тальони, и музыку «партерную», для броского земного танца а-ля Фанни Эльслер. Интересный повод для сотворения партитуры.
Но одновременно и кайф: диалоги с музыкальным прошлым, взятым как бы в кавычках – перманентный прием и вечная радость музы Десятникова. И при этом какой казус: композитор написал балет о композиторе. Кстати, еще нужно было сделать, чтобы танцевать было удобно.
Задачу «три в одном» Десятников решил отменно. Вот, например, начало: сцена у входа в театр. В спектакле тут был пробег торопливых прохожих мимо фасада, мимолетное порхание балетных девушек как предвкушение театра и мира пуантов, приход артистов на репетицию и одновременно – пантомимные попытки идеалиста Люсьена передать партитуру балета косному театральному руководству. То есть сразу и мечты, и проза.
А в музыке – как бы легкий щебет пуантов (синкопы с флейтой) и нелегкий топот мужских ног. При отказе директора взять ноты в музыке уходит тема наивных надежд и вплывает декоративная скорбь скрипок, живо напоминающая о разочарованиях условного героя-романтика в музыке эпохи романтизма.
Кто там только не разочаровывался, и современный композитор, который, как и всякий живой человек, тоже подвержен разочарованиям, все же несколько смущен публичной пылкостью оных в давние времена. То есть, конечно, автор восхищается и отдает должное открытости романтических гениев, но сам так переживать не может. Поэтому балет – еще и история утраченных музыкальных иллюзий.
Десятников, прилежно и «наглядно» выполняя требования сюжетного спектакля, сразу выходит за его рамки. И так все время. Развертывается некая история, поверх нее, вольно или невольно, формируется, во-первых, притча о душе и судьбе художника в бренном мире, во-вторых, ищется формула взаимодействия музыкальных стилей.
Вечная коллизия «продать счастье и творчество за славу и деньги» подана умудренным глазом потомка (он умудрен не меньше трезвого Бальзака), чему способствуют два вокальных фрагмента. В утрачивании иллюзий участвует меццо-сопрано (в Новой опере — Валерия Пфистер), пропевающая элегические французско-русские слова Тютчева о потере любви. «И время я прошу: о, не беги, постой»…
Композитор стилизует традиционный скрипичный репетитор в балетном классе; в балетной вариации премьера визгливость скрипок рассказывала о самолюбовании, которому «мелкий бисер» в музыке нужен для показушной шлифовки мелких па.
В Новой опере были сделаны купюры: по согласованию с композитором дирижер убрал почти весь балетный экзерсис, предполагая, что в условиях концертного исполнения, без визуального танца, таковые сокращения будут способствовать цельности музыкальной драматургии.
Избавились, с той же целью, и от второй (арфовой) вариации Флорины в разбойничьем балете. Сатирическое, конечно, во множестве остается, вперемежку с лирическим, такая смесь — конек Десятникова и смысл фабулы. Именно в балетном классе начинается важная музыкальная тема: как из сора рождаются стихи, а из классической техники – рассказ о возвышенном. Или земном. Или их встрече на просторах балета.
Возникают звуки рояля, инструмента Люсьена, его эфемерная исповедь, трепет коротких нот, исповедальный разгул арпеджио — и иллюзия романтической музыки. Разрастаются флюиды скрипок для дуэта родственных душ, Люсьена и Корали (глас виолончели), шепот, робкое дыханье, трели соловья, три раза условная буква Ш (Шопен, Шуберт, Шуман), примкнувший к ним Лист.
Кого только не вспомнишь по ходу музыки: в помощники призваны – отголосками — Массне и Равель, Чайковский и Сен-Санс, даже Стравинский. Но всё прочно растворено в Десятникове: об этом, в частности, и в моменты упоения не раз напоминают фирменные авторские диссонансы. Автор знает, почем фунт лиха и какова суровая действительность. Он знает также, что такое неизъяснимость чувств. И как подвергнуть само понятие иллюзии всестороннему анализу.
Можно долго говорить, как композитор наших дней, пишущий о композиторе прошлого, одновременно отождествляет себя с ним и сохраняет дистанцию, такие вещи Десятников умеет делать виртуозно. Для Люсьена приход Корали – как встреча с мечтой, но «мечтать вредно», тут не случайны легкие реминисценции будто бы из «Лебединого озера», незаконченные, намеками, словно путь без смысла и конца.
Дуэт влюбленных в музыке, почти синкопы, почти драйв – слияние зова плоти (духовые) и зова души (рояль). Но пробег кучки карикатурных клакеров, совсем не иллюзорных, сразу за этим – напоминание, что за миром личного счастья есть другой мир, а счастье всегда эфемерно.
Центральное место партитуры — музыка балета Люсьена, жизелевско-сильфидная по настроению, изощренная по форме. Ее можно слушать много раз, и всегда услышишь что-то неизведанное. В эти моменты муза Десятникова эмоционально пульсирует, одновременно погружаясь, со всей искренностью, в романтику времен сильфид в балете, и отстраняясь от ее с дистанции нашего времени.
Здесь подходит слово «аура», здесь много арфы и много рояля, образ танца и образ конкретного персонажа, балетного ловца порхающих грез, сливается с абстрактными грезами композитора, чувствующего себя героем собственного балета. Надмирность, неуловимость, восторг, тревога, неистовость — все это одновременно и жарко-красиво, как было у плеяды романтиков в музыке, и холодновато-призрачно, как подобает иллюзии. Нужно еще помнить, что старая «Сильфида» 19-го века, да и порхающая «Жизель» — тоже балеты об утрате иллюзий. Так что слой авторского воображения довольно увесист.
Бал-маскарад у Флорины-соперницы, угар плотоядного вальса-соблазна, водоворот одномерного веселья, лихорадка карточной битвы (с азартом лихого свистка из недр оркестра). Музыка тут или о радостях безудержной пошлости, или о том, как теряют голову неофиты-простаки.
Рояль (тема Люсьена) уже не прежний, бесконечно-метафизический, теперь он дерганый, стаккатный, как пульс игрока в азарте. Мир полутонов ушел, явился мир определенности, конкретно слышимых «шагов зависти» (ударные и медные духовые), подступов к канкану и апофеоз всего этого, фуэте женщины-вамп на столе.
В обшем, бал полусвета у Травиаты. Когда Люсьен уходит от Корали, ее музыкальная тема не может не напомнить о сильфиде, но с оборванными крыльями. Оркестр тут как бы бессвязен, звуковые темы запутаны, словно мысль и чувство человека в негативной прострации.
Создание балета «В горах Богемии» для Флорины не обошлось, без, кажется, единственной точной цитаты в партитуре Десятникова – фрагменте «Качучи» из репертуара Эльслер. Тут музыка-музычка, с железным ритмом, бодрым кваканьем духовых, сладким обольщением флейты и декоративной «зловещей драмой» под флагом польки.
Чем ближе к финалу, тем яснее понимаешь логику Десятникова. Он еще даст Люсьену музыкальные отголоски прежних порывов, а Корали снабдит безысходным, плачущим, «спотыкающимся» вариантом сильфидности. Но все напрасно, ибо опровергнуто пушкинское «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Нет, вдохновенье тоже продано, а иллюзии утрачены, и рояль, в конце концов, стихает на полу-звуке.
Дирижер Федор Леднёв во главе чутко реагирующего оркестра Новой оперы — прекрасный выбор, ибо маэстро не зря считается мэтром по части исполнения современной музыки. Леднев предложил трактовку центрального эпизода с сильфидами как наглядно сконструированный космос творческого воображения.
Композиторский взгляд на романтизм понят как исследование «направления, в котором время и пространство видятся неограниченными». У Леднева и утонченная челеста, и гогочущая туба одинаково успешно работали на образ иллюзии как «неосязаемого понятия». Сложная связь космического с земным оборачивается настоящим театром звука, где ярко играют тембровые и музыкально-драматургические роли и многочисленные оркестровые группы, и трещотка со свистком. Это глубоко размышляющий дирижер и такой же оркестр.
Как я уже сказала, в партитуре много времени и места отдано солирующему роялю. Он — внутренний голос Люсьена, место артистической силы, манифест его воображения. В партии рояля, по замыслу, душа пианиста тождественна всему миру, масштабы тут, как всегда у романтиков, сопоставимы.
Но что делать с нашим слушательским опытом, напоминающим о романтических штампах? И эта грань пойдет в дело, явно подумал Десятников. Все слои многослойного пирога хорошо, с пониманием сути, отработал молодой исполнитель Валентин Малинин.
В рецензии на премьеру балета я писала: может быть, роскошная партитура Десятникова – расчетливая иллюзия искренности? Вопрос остается открытым. Хотя и Десятников точно не знает, любовь ли рождает музыку или музыка рождает любовь. И отчего у людей в жизни всегда несовпадения. «Устали мы в пути…И было ли все то, чего уж больше нет?… Главное, с грустью поет меццо, утраченные иллюзии не возвращаются никогда.
Вот именно.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
