Классика будущего

Фестиваль «Дягилев PS” снова прошел в Петербурге.

Его программа включала, частности, вечер балетов на музыку Леонида Десятникова и программу POSTSCRIPT в исполнении солистов Большого театра (об этих проектах мы уже писали).

Работает отменная выставка «Пять искушений Фауста» в Шереметьевском дворце, в ее основе – музыка: «Фауст-симфония» Листа, «Осуждение Фауста» Берлиоза, опера Гуно, «Мефистофель» Бойто и кантата Шнитке. Фауст взят как европейская сквозная идея, рассмотренная с разных идейных сторон и арт-ракурсов, в культурных рефлексиях и нелинейных связях.

В афише также музыкальный спектакль «Дягилев. Последние дни», посвященный дружбе Сергея Павловича и Миси Серт, балет из Франции (новое прочтение «Лебединого озера» знаменитым Анжеленом Прельжокажем) и вечер современной мировой хореографии «Диалоги».

«Лебединое озеро»

Спектакль был показан в Петербурге перед гастролями в Москве и серией декабрьских выступлений в Версале. Идея постановки принадлежит Наталье Метелице, директору петербургского Театрального музея и организатору Дягилевского фестиваля. Хореограф не сразу согласился, но потом решил попробовать. Старые балеты для Прельжокажа — некое

«телепатическое общение с автором через века и пространства»,

«предлог и повод» понять, как искусство прошлого

«резонирует с нашей эпохой».

Хореографа, как он говорит, волнуют проблемы экологии. Моя коллега из Франции Татьяна Сенкевич считает, что спектакль сделан в рамках бобо-культуры, это одна из акций так называемой «богемной буржуазии» (bourgeois bohemians, сокращенно – «бобо»). Термин введен американским журналистом Терри Бруксом в книге «Бобо в раю: откуда берется новая элита».

Одна из примет бобо-людей (это «высокообразованные люди, сочетающие зажиточный образ жизни с нонконформистскими ценностями») – спайка денег, идеалов, эстетизма и обостренной социальной ответственности.

Похож, что так в «ЛО» и есть.

«Фирменный прием бобо — mix & match, смешивать и сочетать». И у Прельжокажа (не он первый) музыка Чайковского из балета смешана с его же музыкой из других опусов, а к классике добавлены звуки группы 79 D, от техно до диско. Вышло благородное по замыслу, но наивное по воплощению зрелище.

«Одетта – молодая женщина, которую волнуют проблемы окружающей среды. Однажды вечером, прогуливаясь вдоль берега Лебединого озера, она встречает Ротбарта, нечистого на руку бизнесмена и злого волшебника. Ротбарт планирует разработку нефтегазового месторождения, которое недавно обнаружил неподалеку от озера.

Опасаясь, что девушка нарушит его планы, он превращает ее в лебедя».

Так начинается балет, где злободневно-реалистическая линия сочетается с прежней, волшебной и, по-моему, это описание скорее вызовет улыбку, чем серьезное размышление.

Пресловутая экология почти не отражена в театральном действии, если не считать рулона чертежей и макета «грязного» завода под стеклом в первом акте да предсмертной корчи лебедей во втором. Принцу (Лорен де Галь) даны деспотичные и расчетливые родители, которые то ли торгуют буровыми установками, то ли озабочены прибылью от добычи нефти (вокруг макета враждебно сходятся идеалист сын и деляга отец).

А так все идет обычным чередом: бал во дворце (затянутый как экспозиция) на фоне небоскребов и дождя, знакомство Принца с Одеттой (Теа Мартин) на водоеме, второй бал, где черный лебедь соблазняет героя, появление влюбленно-виноватого героя на озере…

Есть эпизод, когда люди в черном избивают Принца, неясно за что (те же люди заколдовывают девушку, отрывая белые рукава ее платья и пришпиливая их к юбке, вот и лебедь). В итоге озеро вместе с лебедями гибнет от промышленных отходов.

Актуальность сосредоточена большей частью в интервью постановщика («Лебеди живут в водной стихии, а вода — один из важнейших элементов для поддержания жизни на планете»). И на видео, мерцающем на заднике: лужи в подземельях и контуры промышленного монстра, наступающего на озеро.

Костюмы Игоря Чапурина для лебедей – нечто среднее между белым (или черным) бытовым и сценическим. Сценография – практически пустой зал в пентхаузе.

Непонятно – драматургически — главное: зачем козни волшебника сочетаются с его бизнес-активностью. И зачем бизнесмену в этом балете вообще быть волшебником. Идея сохранить волшебную сказку, приклеив ей реальную злобу дня, оказалась, на мой взгляд, искусственной. Лучше было бы сделать новый балет про умирающих лебедей в мире без волшебников.

А рассматривать чары Ротбарта как аллегорию гибельного начала (вот тут бы и развернуться постановщику!) спектакль оснований не дает. И плакатность праведности, мне кажется, умаляет эту самую праведность с художественной точки зрения. Жанр плаката неплохо сочетается с вставками в музыку Чайковского, но не особо подходит самому Чайковскому.

Неровная по качеству хореография частично замешана на вольном цитировании классического «белого акта» ЛО, и да, есть танец маленьких лебедей. Частично – сочинена автором балета, она угловато-спортивная, полная «энтузиазма на молодежной вечеринке». Танцы «отцов» похожи на танцы «детей» (молодые придворные? или сотрудники?). Всюду геометризированные па с семафорящими руками и прямым корпусом, вращения сломанным штопором, «выбрасывания» ног и сутулые наклоны, тяготение тела к полу и вращения бедрами, словно в хулахупе.

Пластические фразы короткие и рубленые, как сленг. Лебединые танцы, наоборот, стремятся к вязкой кантилене, они по-своему красивы и построены на теме пластического увядания, но постановщик, кажется, не решил, пародия это или восторг.

По чистоте арабесков, вращений и прочих деталей классики артисты Прельжокажа не могут, разумеется, тягаться с коллегами из Парижской оперы. Но с них и нет такого спроса. Классика нужна хореографу для показа ее «девальвации», а с этим танцовщики справляются. И вообще это лебеди, отравленные отходами. Как они еще могут двигаться, если не коряво?

Спектакль важен попыткой креативности, может быть, больше, чем результатом. И это нормально. В антрепризе Дягилева тоже было полно средних постановок. Но он пробовал, искал и не останавливался, что главное.

 «Диалоги»

На круглом столе «Дальше танцы. Сто лет современной хореографии», посвященном влиянию Дягилева на искусство, возникла тема зрительского консерватизма, процветающего среди части публики. В России, возможно, больше, чем в других европейских странах. И Прельжокаж сказал:

«Если вы говорите «Не люблю современный танец – это отказ от классики будущего».

Именно граням современного танца посвящена программа «Диалоги» — шесть дуэтов в постановке европейских хореографов. Тут исследуется телесность коммуникации как маркер коммуникации не телесной, так или иначе.

Хореографы – разных поколений: есть «Экспромт» маститой Саши Вальц, «Острова» юной Эммы Портер, «Джульетта и Ромео» живого классика Матса Эка на музыку Чайковского, новая постановка известной Кристал Пайт. Еще один живой классик Иржи Килиан, его «14.20» как половина балета «27.52», а также маститый Охад Нахарин с «Болеро».

Вальц взяла Экспромт до минор Шуберта (и «живой» рояль). Хореограф работает с музыкой «по старинке»: отслеживая ее ритм, длительности и соотношение сильных и слабых долей. Сделан дуэт, в котором партнерша как бы слепа, и смотрит на мир глазами партнера, он ее бережно ведет. Она осторожничает на полупальцах и скукоженно висит у него на руках, опасливо поджимая ноги. Потом забирается к партнеру на плечи. Уже главенствует? Обретение уверенности фатально для отношений: партнеры расходятся.

У Портер дуэт женский (композитор Форест Свордс, танцуют Уитни Йенсен и Саманта Линч из Национального балета Норвегии), и можно рассматривать занятный танец как изучение гендерного аспекта. Тут доминирует иная музыка, где равномерность звукового прибоя накладывается на хаос звуковой случайности.

Ритм танца автономен от звуков а неразделимость тел в дуэте такая, что не поймешь, где чьи конечности. Мы видим эротику и брейк, повторение движений, нарушение интимности и границ, манипуляции, раздевание и переступание через кольцо чужих рук. Это двойники? Отражения?

Фрагмент прекрасного балета Эка – так называемая «сцена у балкона». Танцовщик идет на сцену из зала и уходит в зал в финале. В танце Марико Кида и Джонни Макмиллана из берлинского Штаатсбалета (под моим условным названием «подростковые ласки») явлена мягкая романтика в физиологической оболочке, смешаны желания и высокие чувства.

В босоногом драйве есть все, от дружелюбного обнюхивания до утонченного трепета. Есть богатство фирменных Эковских пластических идей. В финале она просовывает ему руку под футболку и трепещет ладонью там, где сердце.

Для нежного и брутального «Animation» Пайт годится и перевод «анимация», и слово «оживление» Партнерша деспотически формирует и форматирует тело партнера, его движения, придавая мужчине форму. От взаимных касаний (артисты Пайт Kidd Pivot Грегори Лау и Рене Сигуин) пробегает ток, но ненадолго, как будто пустили электрический разряд, а потом кончилось питание. Возможно, это поток женских воспоминаний. Или апофеоз женской требовательности.

Килиан использует музыку своего постоянного соавтора Дирка Хаубриха по темам Малера. Его грустному философическому дуэту (Уитни Йенсен и Лукас Лима из Национального балета Норвегии) присущи экспрессия и тема быстро текущего времени: она в красной майке, как манок, и как знак жизни, потом она майку снимает. Звучит его немецкая и ее французская речь, идет танец с объятиями и параллелями, который нарочито конечен: он заворачивает девушку в покрытие пола, а потом и сам туда уходит.

И наконец, Болеро. Нахарин выводит двух девиц (Мааян Шинфелд и Рани Лабзелтер из израильской компании «Батшева») под электронную обработку знаменитой мелодии.

Деконструирована не только музыка, где кульминация не нарастает, а исчезает. Танец, от которого веет архаикой (древнеегипетскими изображениями, например), постепенно тоже исчезает, трансформируясь в воображаемую механическую шарманку. Всё уходит — синкопы и восточный акцент, заклинание хтонического то в ритме, то вне его, то быстрее, то медленнее музыки. В финале музыки уже нет, а девушки не могут остановиться, накручивая ритм руками.

…В следующем году будет отмечаться 150-летие со дня рождения Сергея Дягилева. Понятно, что планы у команды петербургского фестиваля по этому поводу грандиозные. Нужно, вслед за Сергеем Павловичем, пропагандировать классику будущего. Хотя никто не знает, какой она будет.

Майя Крылова