В Большом зале Московской консерватории прошел концерт «Музыкальный оммаж Мстиславу Ростроповичу».
Так участники вечера отметили 98 лет со дня рождения великого виолончелиста. В оммаже участвовали Российский национальный оркестр, дирижер Дмитрий Крюков и виолончелист Александр Князев, который всегда восхищался старшим современником, при том, что их исполнительские манеры достаточно различны.
«Он остался в моей памяти не только как величайший музыкант и виолончелист, но и как близкий человек»,
— сказал Князев в интервью накануне концерта,
«и если я играю в честь его дня рождения, для меня это, конечно, очень важно».
Разумеется, выбор репертуара был связан с посвящением. Это два концерта для виолончели с оркестром, Дворжака и Элгара. Кроме того, оба сочинения хорошо соседствуют: они неоромантические и построены на участии народной (соответственно чешской и английской) музыки в партитурах. Проследить их сходство и разность любопытно.
Но сперва РНО с Крюковым сделал небольшие оркестровые добавки. Перед концертом Дворжака сыграли его Полонез, а к опусу Элгара приложили Три баварских танца для оркестра. Они написаны композитором в отпуске на континенте, в последнее десятилетие XIX века (интересно, что автор не использовал подлинные народные мотивы, а делал оригинальные вещи по немецким впечатлениям). В общем, танцевальность рулила.
Дотошный и обстоятельный дирижер это качество холил и лелеял, поэтому Полонез, с его четко-мерными периодами и декоративной «барабанной» торжественностью, с краткими, при нежной «подзвучке» треугольника, лирическими отступлениями, предстал манифестом позитива. Или увертюры к вечеру. А Баварские танцы, звучащие то «вприпрыжку», то величаво, еще раз показали, как упоительны, но и как кратки мгновения чистого, уютного счастья без рефлексии.
Дворжак, кажется, написал Концерт вопреки самому себе. Во всяком случае, известно его скептическое мнение:
«Виолончель – прекрасный инструмент, но его место в оркестре и в камерной музыке, как сольный инструмент он немногого стоит… наверху он гнусавит, а внизу бурчит».
К счастью, у композитора был знакомый виолончелист, который, по воспоминаниям Дворжака,
«постоянно донимал меня, напоминал об этом концерте до тех пор, пока я его не сделал».
Автор, тонкий музыкант, использовал специфические качества инструмента, да так, что недостатки (если это недостатки) обернулись достоинствами. Виолончельные тембры и нюансы, которыми Князев владеет как всемогущий маэстро, вместе с оркестром формировали грустное начало Концерта, и постепенно нарастающую звучность, неоднократные кульминации и снова умиротворение. Флейта-солистка тонко сопереживала «низкой» фактуре виолончели. Так было в первой части.
Вторая часть — контрастно созерцательная, у музыкантов она звучала как сон, забытье или воспоминания. Вплоть (у Князева) до открытой сентиментальности, что здесь в принципе уместно. Но была и нужная гроза в подтексте адажио.
Третья часть снова бурная, активная, это конец передышке, царит звуковая «скачка» и резкие, рубленые фразы, радостная и не совсем радостная героика, виолончель беседует с солирующей скрипкой и выходит на совсем уже фанфарный оркестровый финал. В общем, жизнь лирического героя, его фактическая исповедь в перепадах настроений.
Тут море декоративных возможностей для солиста. В руках Князева инструмент выдавал — через исполнительскую виртуозность и особую чувствительность — накал эмоций, превращавший музыку в «дневник» романтика, полного субъективных переживаний.
То, что написано в партитуре в первой части — «quasi improvisando», то Князев и сыграл. Именно за чувствительный пафос, контрастно мажорный и минорный, музыканта так любят поклонники. Многие из них специально пришли на концерт. После Дворжака солист сорвал нешуточные аплодисменты.
Элгар, хотя его Концерт начинается с внезапного виолончельного хроматизма, тоже неоромантик. И чем-то похож на Дворжака, хотя местами – на Шумана.
Музыка написана в 1919 году как реквием по итогам Первой мировой войны. В партитуре есть и скорбь, и релаксация. Есть аура порхающей довоенной беспечности, атмосфера солнечного света, танца и кружения, но неизбежны налет мрачности и заунывность грусти. Медитация и рефлексия, рельефно пережитые Князевым, вместе образуют переживание, как писали критики, «осеннего дыма и падающих листьев». Или «трагический ноктюрн». Все это дано в перекличке тем между виолончелью и оркестром, которая и была тщательно отделана всеми участниками.
Корни этого Концерта лежат в музыкальном прошлом Европы, они весьма консервативны по форме, Слушая Элгара, странно представить, что за 6 лет до этого концерта Стравинский уже создал «Весну священную». Князев консервативность скорее подчеркивает, чем ретуширует. Его утонченное внимание к деталям (как плетение кружев) формирует общую красоту звучания. И у солиста прекрасный инструмент, звук такой виолончели привлек бы внимание при любой музыке.
Не знаю точно, но, наверно, Князев играл на любимом инструменте — старинной виолончели Бергонци из Госколлекции. Вроде бы он ни на чем другом не играет. А если в Консерватории и был другой инструмент, что вряд ли, то к нему применимы характеристики инструмента Бергонци, данные самим музыкантом. Эта виолончель
«обладает тембром невероятной красоты и очень сильным звуком. Бывают инструменты с красивым, но камерным звучанием или мощные, но без выразительного тембра. Здесь же сочетание, которое делает эту виолончель совершенно уникальной. Я лучше пока не встречал».
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
